Ее пронзила дрожь, она не верила своим ушам.
Он сказал, что хочет взять ее в жены!
И более того — отдать ей в удел часть своей страны, своей Поднебесной!
Потрясение прошло, и она мгновенно поняла его замысел.
Сделав ее своей императрицей, он оставлял этот удел, каким бы огромным тот ни был, частью своей страны. Но, получив удел, она получала и автономию — в управлении, войске, налогах. Разве это не государство в государстве?
Он помолчал и снова заговорил:
— Таким образом, у тебя будет и положение, и земли, и власть над войском. Чего еще ты можешь желать?
Ее руки, скрытые в широких рукавах, неудержимо дрожали. Изо всех сил стараясь сохранить спокойствие на лице, она ответила:
— Сторонники Чжунъюань жаждут возрождения страны и восхождения на престол наследницы из рода Мэн, а не просто удела.
Он едва заметно повел бровью.
— Если ты станешь императрицей, то твой ребенок, будь то мальчик или девочка, станет моим наследником. Когда мой век подойдет к концу, на трон этой страны взойдет дитя из рода Мэн. Разве не этого желают сторонники Чжунъюань?
Она смотрела на него, и глаза ее застилала пелена слез. Губы дрожали, не в силах вымолвить ни слова.
Его взгляд был таким холодным, таким бесчувственным, но от каждого его слова на глаза наворачивались слезы.
Он не должен был так поступать.
Но почему он это делал?
Видя, что она молчит, он помрачнел.
— Ты можешь отказаться. Но если откажешься, мне придется убить тебя, а затем уничтожить почти сто тысяч мятежников, разбросанных по трем округам. Я не хотел начинать войну внутри страны, но если поля обагрятся кровью, пусть народ не винит меня в отсутствии милосердия.
Слезы застыли в ее глазах, темные зрачки стали холодными.
Это не имело отношения ни к любви, ни к ненависти. Это было лишь его решение, принятое ради народа.
Она невольно сжала пальцы.
Разве она сама поступала иначе? Разве, думая о стране и народе, она принимала в расчет их личные чувства?
Он сидел за столом, не двигаясь, — ждал ее, смотрел на нее, думал о ней.
Он так хорошо ее знал.
Его отец уничтожил ее родителей, ее род. Между ними лежала непреодолимая кровавая пропасть. Поэтому она могла пожертвовать собой ради народа, умереть, чтобы даровать Поднебесной мир, но она больше не могла любить его всем сердцем, без обид и сожалений.
Если бы он предложил ей свою любовь, она бы не приняла ее.
Лишь угрожая благополучию народа, можно было заставить ее согласиться.
В шатре стояла тишина. Она сидела с прямой спиной, не шевелясь, словно душа покинула тело. Прошло немало времени, прежде чем снаружи раздался громкий окрик солдата, понукавшего лошадь. Этот звук вывел ее из оцепенения.
Она подняла глаза, и во взгляде ее уже не было прежней решимости.
— У меня нет влияния в Шучжоу. Даже если я соглашусь, сторонники Чжунъюань могут не согласиться.
— Даже если они не согласятся, я заставлю их согласиться, — жестко ответил он.
— А ты подумал о моей репутации? — продолжала она. — Если ты сделаешь меня императрицей, по какой бы причине это ни было, при дворе Великой Пин поднимется буря.
— Это не твоя забота.
— Но в истории еще не было случая, чтобы императрице жаловали удел, — нахмурилась она.
— Значит, я его создам, — с полным безразличием ответил он.
У нее не осталось доводов. Опустив ресницы, она сказала:
— Ты в походе, как можно в такой спешке проводить церемонию? Когда и где ты собираешься сделать меня императрицей? Боюсь, к тому времени будет уже слишком поздно.
Он встал, оперевшись руками о стол. В его глазах мелькнул острый блеск.
— Здесь и сейчас, — произнес он, чеканя каждое слово.
Она вздрогнула от ужаса, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Застыв, она смотрела на него и увидела, как он взял со стола свиток на желтой бумаге с золотым тиснением.
Этот предмет был ей слишком хорошо знаком.
Сердце подскочило к горлу. Она затаила дыхание, не зная, что делать.
Когда-то он изменил придворный ритуал, постановив, что выбор императрицы и наложниц, а также церемония будут зависеть только от его воли. Сановники тогда не смогли возразить. Кто бы мог подумать, что он окажется настолько своенравным…
— Указ о твоем назначении императрицей — здесь, — он пристально смотрел на нее, его голос слегка охрип. — Отныне ты, Мэн Тинхуэй, — моя императрица. И даже если ты предашь меня, ослушаешься моих указов, перестанешь быть верной, ты все равно останешься моей императрицей. Пока я сам не лишу тебя этого сана, ты до конца своих дней не сможешь разорвать связь со мной. Даже мертвая, ты будешь принадлежать мне.
Она знала, что в его словах не было ни любви, ни нежности, но эта клятва, не похожая на клятву, сокрушила все преграды. Тоска и сомнения, копившиеся в ее сердце столько дней, вырвались наружу, и слезы хлынули из глаз.
Ни пышных церемоний, ни придворных чиновников, ни слуг — ничего.
Подол ее платья был в грязи, сама она выглядела растрепанной и жалкой.
В мире не было более скромной церемонии возведения на престол.
И не было более несчастной императрицы.
Когда-то она так мечтала быть с ним вечно, быть рядом, видеть, как он укрепляет страну, заботится о народе и приносит мир. Но этот титул казался ей таким недостижимым.
Теперь она стала его императрицей, но все было совсем не так, как она представляла.
Какая ирония.
Слезы текли и текли, и она не могла их остановить.
Он медленно подошел к ней, поднял руку и коснулся ее щеки, стирая слезы, которые все не кончались.
Каждая слеза обжигала, и его пальцы дрогнули.
И сердце дрогнуло вместе с ними.
Спустя столько дней и ночей он наконец снова прикасался к ней.
Он думал, что уже никогда в жизни не сможет вот так дотронуться до нее. Но Небеса были милостивы и подарили ему эту возможность, чтобы в его жизни не осталось сожалений.
Как же ему хотелось прижать ее к себе, целовать ее брови, глаза, губы, впечатать ее в свое тело и больше никогда не отпускать. Но он лишь убрал руку.
— Возвращайся в шатер, поешь, переоденься. Войска скоро выступают.
Она быстро вытерла лицо и, не поднимая головы, тихо спросила:
— В сторону Шучжоу?
Он кивнул.
Она встала.
— О моем назначении и о нашем сегодняшнем уговоре… когда станет известно остальным? — с пониманием в голосе спросила она.
— Когда прибудем в Шучжоу и сторонники Чжунъюань дадут свое согласие, тогда и объявим всему миру.
— Хорошо, — бросив на него короткий взгляд, она повернулась и вышла.
Ее тон был абсолютно спокоен, словно все это было лишь сделкой между ними.
Полог шатра опустился, впуская свежий запах травы.
На кончиках его пальцев еще оставалась влага. И в сердце тоже вдруг стало как-то влажно. Он не ожидал, что, не обманув, не унизив, не предав ее, он все равно заставит ее плакать.
Обернувшись, он увидел, что желтый указ так и лежит на холодном столе.
Он забыл отдать его ей, а она — взять.
Юэ Линьси сидел в простом шатре и слушал шум передвигающихся войск снаружи. Выйти и посмотреть, что происходит, он не мог, и от этого становился все более беспокойным.
Внезапно кто-то вошел. Силуэт в дверном проеме заслонил свет, и в шатре потемнело.
Юэ Линьси инстинктивно выпрямился, поднял глаза и, слегка нахмурившись, тихо спросил:
— Ваше Величество, вы выступаете на Шучжоу?
Ин Гуа не ответил. Он медленно подошел ближе. Позади него на земляной пол легла полоска солнечного света.
Это молчание лишь усиливало напряжение.
— Что еще Ваше Величество желает от меня? — с пересохшим горлом спросил Юэ Линьси.
— Ты сообразителен, — с оттенком удовлетворения в голосе произнес тот.
Лицо Юэ Линьси помрачнело. Ему некуда было деваться.
— Прошу Ваше Величество говорить прямо, — сказал он. Он понимал: написав вчера то письмо, он мог лишь подчиняться воле императора, иначе его ждали позор и смерть с обеих сторон.
Ин Гуа остановился и, глядя на него сверху вниз, сказал прямо:
— Я сделал ее своей императрицей.
Юэ Линьси вздрогнул. Он понял, что «она» — это Мэн Тинхуэй, но не мог поверить, что император Великой Пин мог на такое пойти.
Тот, казалось, не собирался ничего объяснять.
— Собери своих людей. Вместе с гвардией Великой Пин вы ударите по Северной Цзянь, — сурово сказал он. — Я верну вам все земли прежней Чжунъюань и половину Северной Цзянь. Они станут ее уделом.
Юэ Линьси был настолько ошеломлен, что несколько раз открыл рот, но не смог издать ни звука.
— Я знаю, что ты умен и образован, и наверняка понимаешь мой замысел, — продолжал Ин Гуа. — Когда прибудем в Шучжоу, скажешь остальным сторонникам, что стотысячная армия Великой Пин окружила округ Цзянькан. Раз Минчжоу пал, Шучжоу не устоять. Я хотел казнить ее и тебя, но ты, увидев, что я все еще питаю к ней старые чувства, придумал этот план, чтобы остановить мою армию. Если они согласятся, жизни тысяч людей будут спасены, а земли Чжунъюань — возвращены.
На лице Юэ Линьси отразилась внутренняя борьба. Он долго молчал.
— Через четыре дня стража Шучжоу сложит оружие и откроет ворота, но встречать придется гвардию Великой Пин, — Ин Гуа вскинул бровь. — Как, по-твоему, они с тобой поступят? Только если ты поступишь так, как я говорю, они сочтут тебя человеком, обладающим и мудростью, и отвагой, а не трусом, цепляющимся за жизнь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
