С неловким чувством Мэн Тинхуэй вышла из повозки и увидела, что Шэнь Чжили уже с улыбкой ждёт её в начале переулка. Она поспешила к ней.
— Давно не виделись, а язык у тебя всё такой же острый. С чего ты взяла, что я тебя избегаю? — с улыбкой сказала она.
Шэнь Чжили стояла, заложив руки в рукава и слегка вздернув подбородок. Гребень из молочно-белой слоновой кости в её причёске, устремлённой к небу, мерцал в ночи, словно жидкое серебро. Из-под длинного подола платья виднелись носки туфель с головками фениксов, что делало её фигуру ещё более изящной. Прищурившись, она с улыбкой оглядела Мэн Тинхуэй с ног до головы и медленно проговорила:
— А пурпурное платье сановника на госпоже Мэн до чего же хорошо. Я прямо обзавидовалась.
С тех пор как Мэн Тинхуэй была назначена сановником-хранителем указов прошло почти полгода, но им так и не доводилось встретиться наедине. Последние месяцы Мэн Тинхуэй была так занята, что ей было не до светских визитов. Услышав слова Шэнь Чжили, она смутилась.
— Ну что ты такое говоришь, ставишь меня в неловкое положение. Другие могут не знать, но неужели и ты не понимаешь? Среди всех чиновниц при дворе я близка только с тобой. Почему же теперь и ты меня испытываешь?
Шэнь Чжили рассмеялась.
— На днях я посылала к тебе в резиденцию приглашение посмотреть сегодня вместе с нами цзацзюй1, а от тебя ни слуху ни духу!
Мэн Тинхуэй нахмурилась и повернулась к слуге:
— Госпожа Шэнь присылала приглашение?
Слуга поспешно поклонился:
— Из резиденции Шэнь действительно приходили, но госпожа последние дни была занята в Министерстве кадров делами новых цзиньши, я не смел отвлекать вас от важных дел…
Шэнь Чжили махнула рукой слуге.
— Довольно, довольно, никто тебя не накажет! — Затем она снова обратилась к Мэн Тинхуэй: — Ты теперь сановник-хранитель указов, и хотя государственные дела превыше всего, нельзя же совсем пренебрегать общением. Ты знаешь, сколько знатных дам и благородных девиц просили меня пригласить тебя к ним на чай или на праздник фонарей… Да и те женщины-цзиньши, которым ты помогла в этом году, все как одна хотят встретиться с тобой наедине! — Она сделала паузу, наблюдая за выражением лица Мэн Тинхуэй, а потом с улыбкой добавила: — Но я им всем сказала, что достучаться до госпожи Мэн труднее, чем до небес, и чтобы её пригласить, нужен высочайший указ!
Мэн Тинхуэй не знала, смеяться ей или плакать.
— Тебе бы только шутить, а ты знаешь, что я последние месяцы даже спать не успеваю! — Она опустила ресницы, подумав, что пренебрегать жёнами и дочерьми столичной знати не стоит, и добавила: — В следующий раз, если будет что-то интересное, я обязательно найду время, обещаю!
— В таком случае, ваша покорная слуга благодарит госпожу Мэн за оказанную честь, — хихикнула Шэнь Чжили.
Мэн Тинхуэй вспомнила, что та собиралась смотреть цзацзюй.
— Разве в южной части города тоже показывают представления? Я и не знала…
Шэнь Чжили вдруг замолчала и, поджав губы, ответила:
— Да нет, мы смотрели на востоке. Когда зажглись фонари, мы поехали обратно. Я сначала отвезла домой юную госпожу Гу, а потом, проехав всего пару улиц, встретила тебя.
Сердце Мэн Тинхуэй дрогнуло, но лицо её осталось невозмутимым.
— Подумать только, юной госпоже Гу в этом году уже тринадцать. Зачем же ей понадобился твой экипаж, чтобы вернуться домой? — с лёгкой улыбкой спросила она.
Щёки Шэнь Чжили слегка покраснели.
— Ты же всё понимаешь, зачем спрашиваешь! — фыркнула она и, вздохнув, тихо добавила: — Я просто ищу любой повод…
Душу Мэн Тинхуэй тронула жалость, но она не знала, что ответить.
Со стороны ей было ясно, что Гу Цинь не питает к Шэнь Чжили никаких романтических чувств. С его упрямым характером, мог ли он помыслить о чём-то подобном по отношению к девушке, которую знал с детства? Сколько бы нежности ни проявляла Шэнь Чжили, это, скорее всего, не тронуло бы его ни на миг.
Она вспомнила, как в Цинчжоу Ди Нянь бережно хранил за пазухой кусочек персикового дерева, и ей стало ещё горше за них обоих. Желать и не мочь получить — что может быть мучительнее на этом свете?
Шэнь Чжили очнулась от своих мыслей.
— Уже так поздно, что ты здесь делаешь?
Мэн Тинхуэй замерла. Перед ней стояла Шэнь Чжили, открывшая ей свою душу, но она не могла ответить ей той же откровенностью. Мысли, которые роились в её голове, по сравнению с искренностью Шэнь Чжили, казались такими грязными и низкими. Как она могла рассказать ей о них?
Она поправила волосы и улыбнулась.
— Мне нужно обсудить с министром Сюй проект одного указа. — Ложь прозвучала так естественно, она даже не изменилась в лице, слова сорвались с её губ почти непроизвольно.
Услышав это, Шэнь Чжили смутилась.
— Такое важное дело, а я задержала тебя своей болтовнёй! Я сейчас же возвращаюсь, а ты поторопись.
Мэн Тинхуэй кивнула и, увидев, что та повернулась, подозвала слугу, села в повозку и поехала дальше по переулку.
Как только полог опустился, улыбка исчезла с её лица.
Она закрыла глаза, чувствуя, как в душе зарождается отвращение к себе.
Даже с Шэнь Чжили она не могла быть откровенной. И то, что она собиралась сделать, — было ли это правильно?
Служить народу… служить народу… Как же далеко это от того, о чём я мечтала вначале. Но при дворе, если не хочешь, чтобы тебя втоптали в грязь, нужно стать острым, как катящийся клинок, к которому не прикоснуться. Пустые разговоры о служении народу — это так просто, но если ты сам не можешь твёрдо стоять на ногах, что за нелепая мечта?
Вдалеке показались фонари с цветными кистями по обе стороны от вывески над входом в резиденцию Ляо. Повозка медленно остановилась.
Она открыла глаза, тихо вздохнула и откинула полог.
Экзамены на степень цзиньши в первый год правления под девизом Цзинсюань принесли невиданные плоды. Шесть женщин, получивших степень наравне с мужчинами, вызвали удивление и восхищение при дворе. Никто не ожидал, что предложение Мэн Тинхуэй об изменении правил экзаменов действительно позволит привлечь на службу женщин, чьи таланты не уступали мужским.
Однако за несколько дней до Цюнлиньского пира Мэн Тинхуэй на утреннем приёме зачитала меморандум об импичменте, который потряс весь двор до глубины души. Недавние споры о назначении женщин-цзиньши были мгновенно забыты. Все разговоры в столице теперь вращались вокруг одного: Мэн Тинхуэй обвинила правого первого министра Сюй Тина, и все затаив дыхание ждали, что будет дальше.
Обнародование факта, что Сюй Тин в личной переписке с покойным сановником Хао Куаном неоднократно критиковал политику государя, заставило сторонников Сюй Тина из Западной партии затрепетать от страха. Каждый боялся, что и на него найдётся компромат. Даже обычно словоохотливые учёные из Академии Ханьлинь и студенты Императорского университета на этот раз молча наблюдали со стороны.
Цензорат же, напротив, обнажил свой меч. Во главе с Ляо Цунгуаном чиновники-цензоры один за другим подавали доклады, обвиняя Сюй Тина в измене, создании клики и оскорблении государя, и требовали сместить его с поста, дабы очистить нравы при дворе.
В народе шептались, что Мэн Тинхуэй — бесстыдная интриганка, которая неведомым образом выкопала эти письма из могилы, чтобы заставить Сюй Тина покаяться и уйти в отставку.
Хотя грязных слухов и оскорблений в её адрес было не счесть, десятки писем Сюй Тина были неопровержимым доказательством. При дворе считали, что государь непременно бросит его в тюрьму Цензората. Сам Сюй Тин уже подал прошение с признанием вины и безвыездно сидел в своей резиденции.
Буря поднялась до небес. Даже те, кто был далёк от политических интриг, понимали: старой гвардии из Западной партии на этот раз пришёл конец, крах неминуем.
Теперь оставалось лишь ждать, как государь поступит с Сюй Тином и как оценит поступок Мэн Тинхуэй.
На стыке лета и осени жара становилась всё невыносимее.
Цао Цзин летел как на крыльях через боковые ворота дворца к Палате советников.
Оттуда уже доносился невообразимый гвалт, шум кипящего котла, вырывавшийся за красные стены и зелёные ивы. Этот шум лишь подгонял его, он едва сдерживался, чтобы не побежать, задрав полы халата.
Как только он вошёл в ворота, все мгновенно умолкли.
— Господин Цао!
— Господин Цао, наконец-то вы вернулись!
Не в силах скрыть тревогу, Цао Цзин схватил первого попавшегося человека:
— Указ государя уже здесь?
Тот торопливо закивал.
— Господин, смотрите! — И с другой стороны ему тут же протянули наспех переписанный лист тонкой бумаги.
Цао Цзин выхватил его, едва не порвав, и впился глазами в текст.
Все, затаив дыхание, ждали, на их лицах застыла тревога.
Прочитав, Цао Цзин сжал губы, лицо его потемнело. Он скомкал бумагу в руке.
— Это точно из Государственного совета?
Все закивали.
Он опустил глаза, ещё крепче сжимая бумагу.
«Снять Сюй Тина с постов правого первого и=министра и главы Секретариата. Лишить Сюй Тина звания Великого учёного зала Тяньжуй, назначить Дворцовым советником».
Цао Цзин долго стоял как вкопанный, затем его руки бессильно опустились, и он тяжело вздохнул.
…Что за государь, поистине, что за государь!
- Цзацзюй (杂剧 / zájù) — популярный в то время жанр китайского театра, представлявший собой музыкальную драму с пением, диалогами и акробатическими элементами.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
