Ветер ранней весны веял над речными ивами, их тонкие ветви плавно раскачивались. В Дунгуне протекала небольшая речка, ивы на её берегу казались особенно изумрудными. Шэнь Сихэ сегодня надела шелковое платье нежно-желтого цвета, слои прозрачного легкого газа окутывали её плечи подобно белому туману. Зеленая пибо, перекинутая через руки, струилась с плеч, и под колышущимися на свежем ветру ивами черты её лица казались необычайно нежными.
Шэнь Сихэ обычно предпочитала холодные цвета: белоснежный, лунно-белый, небесно-голубой и сиреневый. Пожалуй, за три года знакомства Сяо Хуаян впервые видел её в столь мягком одеянии, напоминавшем утреннее солнце.
Она стояла у самой воды, держа в руках фарфоровую тарелку с изображением двух рыб династии Дин, полную корма. Кончики её пальцев бессознательно растирали несколько крупинок и бросали их в воду, заставляя речных карпов кои бороться за угощение. Однако её взор не задерживался на этих забавных рыбках; она смотрела прямо перед собой, словно взгляд её пронзал прибрежную рощу, возвышающиеся дворцовые стены, бескрайнее небо под лучами солнца и замирал где-то в неведомой дали.
Сяо Хуаян стоял у края моста. Он поднял палец и слегка качнул им, подавая знак Биюй, чтобы та не тревожила Шэнь Сихэ.
Вернувшаяся вместе с Сяо Хуаяном Чжэньчжу безмолвно увела Биюй, Тянь Юань тоже тактично удалился. Сяо Хуаян бесшумно встал подле Шэнь Сихэ, его лицо было кротким, а в глазах светилась мягкость, когда он молча созерцал её.
Время шло минута за минутой, а Шэнь Сихэ всё сохраняла ту же позу. Если бы не пальцы, время от времени бросавшие в воду крупицы корма, её можно было бы принять за изваяние.
В конце концов Сяо Хуаян не выдержал. Он негромко откашлялся, сделал несколько шагов вперед и встал рядом с ней:
— О чем ты так глубоко задумалась, Ю-Ю?
Он простоял здесь никак не меньше времени горения одной ароматической палочки 1, а она, кажется, совершенно его не заметила. На сердце у Сяо Хуаяна стало немного горько.
В важных делах, касавшихся Шэнь Сихэ, он никогда не позволял себе мелочных обид, но в повседневных мелочах становился невероятно придирчивым и ничего не мог с собой поделать.
Шэнь Сихэ отвела взгляд, но не посмотрела на него, а опустила глаза и, зачерпнув еще горсть корма, бросила её рыбам:
— Я жду тебя. Жду, когда ты заговоришь.
Сяо Хуаян еще не успел подойти, а она уже почуяла по ветру принадлежащий лишь ему одному сложный и густой лекарственный аромат. Когда он выходил в свет под своим истинным обличием, этот запах мог почувствовать любой человек, подошедший близко.
Лишь когда он уходил тайно, скрываясь от чужих глаз ради дел, которые не должны были стать достоянием общественности, он смывал лекарственный аромат специальными составами и окуривал одежду своим любимым ароматом Догало. Но Догало был слишком тонким: его можно было почувствовать, лишь обнявшись, или же обладая таким острым обонянием, как у Шэнь Сихэ.
Слова её прозвучали небрежно, но он понимал: она наверняка расспрашивала Се Юньхуая об исцелении. Она не стала настаивать на том, чтобы пойти с ним, потому что ждала, когда он сам всё расскажет.
Она была столь доверчива и прямодушна. Он был глубоко убежден, что бы он сейчас ни сказал, она поверит и не станет проверять его слова у Се Юньхуая. Она была из тех женщин, что, раз поверив, больше не сомневаются.
Сяо Хуаян смотрел на этот силуэт перед собой, в котором даже пряди волос, колышущиеся на ветру, были пропитаны нежностью до мозга костей. В этот миг он понял, что она, возможно, нарочно выбрала такой наряд. Она говорила ему: сейчас она лишь его жена, и между ними нет места ничему, кроме супружеского доверия.
— Ю-Ю… — Сяо Хуаян некоторое время смотрел на гладь реки, а затем медленно повернулся к Шэнь Сихэ. — Моему яду нет исцеления, нам нужно подготовиться заранее. И еще…
Он не успел договорить, как Шэнь Сихэ внезапно обернулась и встала к нему лицом. В её чистых, подобных обсидиану глазах исчезло обычное равнодушие, сквозь которое невозможно было ничего разглядеть; напротив, в них на миг блеснула влага.
Её веки не покраснели, но Сяо Хуаян отчетливо уловил этот мимолетный блеск, который, словно падающая звезда, мгновенно скользнул вниз и канул в глубине его сердца. Эта вспышка отозвалась резкой болью, заставив его на мгновение забыть, что он собирался сказать.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
Одна сдерживалась, и хотя внешне казалась спокойной, в её душе бушевали волны. Рука, скрытая в широком рукаве, крепко сжимала слои легкого газа, так что ногти побелели от напряжения.
У другого перехватило горло. Лицо его оставалось привычным, но сердце натянулось, словно тысячи нитей сковали его со всех сторон и начали тянуть, причиняя острую, всепроникающую боль, которая от груди растекалась по всему телу до самых кончиков пальцев.
Он в некотором роде обманул её. Се Юньхуай и сам не знал, сработает ли его способ. Если бы она узнала правду, он не мог предугадать, решится ли она ради этой призрачной возможности на то, чтобы он преждевременно лишился титула тайцзы и скрылся в изгнании ради лечения — на этот крайне тернистый путь, любая ошибка на котором обрекла бы весь род Шэнь на гибель.
Или же она бы заставила себя сделать вид, будто ничего не знает, оставшись безучастной.
Ни один из этих исходов не был ему по нраву, поэтому он решил скрыть истину. Это был единственный обман в его жизни.
Если ему посчастливится вернуться, он примет любое наказание. Но если ему и впрямь не суждено будет вернуться, это избавит её от необходимости отдавать всё ради надежды, которая обернется лишь горьким разочарованием.
К такому решению Сяо Хуаян пришел после долгих раздумий.
Горечь из самых глубин подступила к глазам Шэнь Сихэ. Она внезапно вскинула свою тонкую, словно у лебедя, шею, посмотрела на небо с плывущими по нему белыми облаками и через мгновение, как ни в чем не бывало, опустила взор:
— Сколько… еще осталось времени?
Сяо Хуаян никогда прежде не слышал у неё такого сухого, низкого и даже надломленного голоса. Даже когда она только прибыла в столицу и еще не приняла Тогудань, когда её тело было совсем слабым, она никогда не звучала так. Её спина всегда была прямой, а гордость сквозила в каждом слове и жесте.
Боль в груди усилилась, Сяо Хуаян не смел смотреть на Шэнь Сихэ. Голос его был хриплым:
— Год… меньше года.
Он не собирался покорно ждать смерти. В конце года он уедет, чтобы испытать способ Се Юньхуая, который, возможно, обречен на провал, и поставит на кон всё ради этой единственной попытки. Сможет ли он вернуться — оставалось неведомым.
— Разве… нет еще следующего года? — ведь все твердили, что он не проживет дольше двадцати четырех лет, но в следующем году ему как раз исполнится двадцать четыре.
— Тайцзы-дянься не переживет два цикла 2, — Сяо Хуаян тоже вспомнил об этом предсказании. Возможно, ему стоило бы разыскать его источник. Кто, кроме того, кто подсыпал яд, мог столь точно определить время его действия?
Эти «два цикла» каждый понимал по-своему. Те, кто желал ему скорой смерти, надеялись, что он не перешагнет через двадцать четвертый день рождения. Те же, кому он был дорог, верили, что он, быть может, не переживет своего двадцатипятилетия.
Шэнь Сихэ явно относилась ко вторым.
Тишина. Снова гнетущая тишина.
Весенние луга были прекрасны, ивы отливали изумрудом, цветы нежно распускались, веял благодатный теплый ветер.
Но эта красота сейчас казалась Шэнь Сихэ куда более тягостной, чем нагромождение черных туч перед бурей.
Глубоко вздохнув, Сяо Хуаян заставил себя улыбнуться и сказал Шэнь Сихэ:
— Ю-Ю, через несколько дней давай объявим всем о твоей беременности.
- время горения одной ароматической палочки (一炷香, yī zhù xiāng) — традиционная мера времени в древнем Китае, составляющая примерно от тридцати до шестидесяти минут. ↩︎
- два цикла (两轮, liǎng lún) — в контексте пророчества имеется в виду два двенадцатилетних цикла китайского зодиака, то есть двадцать четыре года. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
