Нянцзы Лю не упала в обморок от страха на месте лишь потому, что за последнее время на ее долю выпало немало невзгод, закаливших ее дух. Баому, разумеется, не желала говорить правду, но не выдержала настойчивых расспросов Ли Юаньгуя. Когда тот прямо заявил: «Я отправляюсь в изгнание за десять тысяч ли, и кто знает, смогу ли я живым вернуться в Срединные земли? Нельзя же мне помирать невесть кем, так и не узнав, кто я такой», она наконец разрыдалась и, утирая слезы, открыла истину:
— Шисы-лан… нуби… тоже… тоже не знает…
«Не знает»… Что это могло значить?
— В тот год… Инь-дэфэй только-только родила Ба-лана, еще и месяца не прошло. Тайшан-хуан покинул столицу с инспекцией, ее взять с собой не мог, поехал с другими красавицами. У нянцзы Инь на душе было скверно… Когда Тайшан-хуан уехал, она однажды пригласила Ци-вана и тайцзы… бывшего тайцзы… В то время Ци-ван жил в заднем дворе зала Удэ, а бывший тайцзы — в Дунгуне, оба близко от ее дворца Нинъюнь. Ворота между ними и днем, и ночью были открыты… Они пили, веселились, всю ночь напролет шумели… Бывший тайцзы поначалу еще держал себя в руках, но потом выпил лишнего и вместе с Ци-ваном… Инь-фэй ведь еще не оправилась после родов, вот и велела всем молодым и пригожим служанкам прислуживать им… Ваша мать была среди них…
«О», — подумал Ли Юаньгуй. Инь-дэфэй устроила в своих покоях у-чжэ даочан1. Он и раньше слышал подобные слухи, но и представить не мог, что сам появился на свет именно так.
— Повеселившись несколько дней, нянцзы Инь сообразила, что дело это недоброе. Когда Тайшан-хуан вернулся в столицу — а было это всего через пять-шесть дней, — она приложила все свое умение и устроила Тайшан-хуану такие же забавы… А через месяц Чжан-мэйжэнь обнаружила, что тяжела…
Нянцзы Лю тяжело вздохнула и прижала платок к глазам. Ли Юаньгуй почувствовал, что на душе у него куда спокойнее, чем он ожидал, и смог невозмутимо продолжить расспросы:
— Значит, по крайней мере, к тогдашнему Цинь-вану это не имело никакого отношения?
— Эх… нуби своими глазами ничего такого не видела… Только слышала потом, как Инь-фэй с подругами сплетничали. Говорили, будто тогда же посылали Чжан-мэйжэнь в зал Чэнцянь передать что-то Цинь-ванфэй, да та засиделась допоздна и осталась на ночь. Цинь-ван тоже был дома, вот и пало подозрение… Инь-фэй и остальные болтали об этом просто ради смеха, Шисы-лан, не принимайте это близко к сердцу…
«Прекрасно», — подумал он. Получалось, что его биологическим отцом мог быть любой из этой четверки — Ли Юань, Ли Цзяньчэн, Ли Шиминь или Ли Юаньцзи. Теперь об этом доподлинно ведали лишь боги. Просто чудесно.
Странно, но узнав эту «истину», он почувствовал огромное облегчение, словно тяжкий камень свалился с плеч. В императорской родословной, записанной на яшмовых пластинах, он значился четырнадцатым сыном императора Да-у-хуанди — Гао-цзу, и никто не мог этого оспорить. Этого было достаточно. А что до остального, то, как говорила Вэй Шубинь, — кому какое дело?
Он верил, что ему действительно все равно… пока на следующий день не отправился в квартал Бучжэн в поместье Кан Суми, где напился до беспамятства. Проснувшись на другое утро, он смутно припомнил, что в разговоре с Кан Суми обронил слова «мой родной отец».
Он помнил только эти три слова.
Ли Юаньгуй затянул долгий вздох, мечтая выхватить из-за пояса нож и отрезать себе язык. Кан Суми, впрочем, ничего не сказал, вел себя подчеркнуто вежливо, но Ли Юаньгую в его улыбчивом лице вечно виделись бездонная проницательность и торжество. А впрочем, быть может, он просто сам себя выдавал…
В пути он подумывал обсудить это с Ян Синьчжи. Но у того были свои заботы — он наконец узнал, что зеленоглазая хуцзи Мивэй понесла от него дитя. Это повергло его в немалое уныние, и он не знал, как поступить.
Обе хуцзи, Мивэй и Фэньдуй, благодаря знанию языков и близости к Ли Юаньгую и остальным, вошли в состав каравана, направлявшегося в Гаочан. Живот Мивэй уже заметно округлился, идти ей было трудно, но, привыкшая к своему низкому положению, она не смела жаловаться. Ян Синьчжи, естественно, проявлял к ней больше заботы, и Кан Суми молчаливо позволял им быть неразлучными, однако и словом не обмолвился о том, чтобы «отдать Мивэй Ян Да-лану». Он ежедневно со смехом подтрунивал над этой парой, но крепко держал в руках рабские грамоты невольниц, не собираясь их отпускать.
Отряд двигался вперед, и каждый в нем преследовал свои цели. Внешне все выглядело вполне благополучно. Выехав из Чанъаня на запад, они на рассвете пускались в путь, а на закате останавливались на ночлег. До самого выезда из Лунчжоу путешествие не казалось трудным. На восьмистах ли Циньчуани жизнь кипела, города и веси стояли тесно друг к другу, и караван мог торговать товарами прямо на ходу. Порой, когда они разбивали лагерь в поле неподалеку от деревни, хуцзи играли на пипах и танцевали, собирая толпы глазеющих крестьян.
Ли Юаньгуй приказывал своим людям под этим предлогом разузнать новости о здешних краях, но ничего особенного не слышал. Со времен смуты конца эпохи Суй прошло уже около двадцати лет. Плодородные земли Гуаньчжуна вновь заселились, чиновники занимались распределением полей и сбором податей, жизнь текла мирно. Больше всего люди сетовали на то, что «в последние годы слишком часто объявляют наборы, всех взрослых мужчин забирают на войну».
Глядя на тех, кто остался в деревнях и на дорогах, Ли Юаньгуй видел лишь стариков, детей да женщин. Однако в пределах застав он лишь вздыхал и рассуждал об этом. Когда же они поднялись на гору Луншань, пейзаж перед глазами быстро сменился с пышной зелени на безрадостное запустение: бесконечные лёссовые гряды, холмы и овраги потянулись до самого горизонта, заполнив всё поле зрения. Ли Юаньгуй притих, и даже рассуждать ему расхотелось.
Путь от Лунчжоу к Циньчжоу, Вэйчжоу, Линьчжоу пролегал через полукочевые районы, где еще преобладало земледелие. Но дальше — в Ланьчжоу, Ганьчжоу, Сучжоу и Гуачжоу — пашен, домов, рек и деревьев будет становиться все меньше. В основном им предстояло видеть лишь пастбища, овец, песок и пустыню, а редкие поселения жались вдоль почтовых трактов и станций. Пропустить место ночлега в тех краях — большая беда, ведь ночевать в открытом поле крайне опасно. Так говорил Ли Юаньгую Кан Суми.
— Вообще-то, двадцать с лишним лет назад всё было совсем не так, — вздыхал старый хушан. — Когда государство Суй процветало, на этой дороге было спокойно, повсюду люди жили. Но император из рода Ян затеял свои сумасбродства, и за несколько лет семьи разорились да погибли, до сих пор в себя прийти не могут. И нам теперь торговать не с кем. Грех-то какой!
Причитая так, по прибытии в столицу Циньчжоу Кан Суми первым же делом разыскал яжэня, чтобы разузнать цены на лошадей. Оказалось, что в этих краях было несколько государственных конных заводов. С тех пор как туцзюэ были оттеснены на север и наступил мир, торговля скотом на границе процветала, поголовье росло. Помимо поставок в армию и ко двору, излишки и отбракованных коней пускали в продажу, на чем хушаны привыкли наживаться. Кан Суми специально взял с собой несколько человек, сведущих в конном деле, как раз для этой цели.
Ему повезло: знающие люди сказали, что через пару дней из Хэхвана пригонят большую партию цинхайских коней — боевых трофеев, захваченных танской армией у Туюйхуня. Коней собирались подкормить здесь перед тем, как отправить в столицу для торжественной церемонии поднесения пленных. Обрадованный Кан Суми, прихватив людей, поспешил на встречу, чтобы договориться о сделке. Ли Юаньгуй не знал, как именно тот ведет дела, да и не хотел вникать — его занимали иные мысли.
К северо-западу от Циньчжоу лежал уезд Чэнцзи. Лунси Чэнцзи.
Место, которое его род — императорский дом Ли — во всеуслышание называл своей родиной.
Насколько знал Ли Юаньгуй, ни его отец Ли Юань, ни предки на несколько колен назад — будь то возвысившийся Тай-цзу Ли Ху или более близкий к ним «Лянский У-чжао-ван Ли Гао» — в этом Чэнцзи никогда не жили. Единственной причиной, по которой семья признала эти места родными, было желание числиться потомками ханьского «Летучего генерала» Ли Гуана2. А в «Ши цзи» ясно сказано: «Генерал Ли Гуан был уроженцем Чэнцзи в Лунси».
Так что стоит ли терзаться сомнениями из-за путаницы с отцами и предками?..
Он расспросил начальника почтовой станции и узнал, что Чэнцзи находится не так уж далеко, туда и обратно можно обернуться за день верхом. Начальник добавил, что они приехали не вовремя: в Чэнцзи у долины Сяньцинь стоит заброшенная крепость эпох Цинь и Хань, где, по преданию, родился Летучий генерал. Там стоило бы побывать, но на днях армия пригнала из северо-западных земель партию пленных. Мест для их размещения не хватало, и чиновники временно заперли их в этой крепости под охраной, запретив кому-либо приближаться.
— Пленники? — спросил Ли Юаньгуй. — Что еще за пленники?
— Те самые, что великий главнокомандующий Яоши-гун захватил у Туюйхуня, — с воодушевлением ответил начальник станции, стоило ему помянуть Яоши-гуна. — Говорят, там сама ванхоу их кагана! И гоцзю-цзайсян! И ванцзы с гунчжу! И целая толпа вангунов, гуйци и вождей! Эх, сколько в них было спеси и грозной силы, а теперь понурые, ровно проигравшие в бою петухи. Сколько лет эти люди каждый год водили войска, грабили да убивали. Не будь здесь стражи, простой люд бы набросился и на куски их разорвал!
Ли Юаньгуй почувствовал, как его сердце дрогнуло, но следом его охватила радость.
Место рождения Летучего генерала — похоже, ему во что бы то ни стало нужно совершить туда поездку.
- У-чжэ даочан (无遮道场, wú zhē dào chǎng) — буддийская церемония подаяния, в данном контексте метафора разнузданного пира или оргии. ↩︎
- Летучий генерал (飛將軍, fēi jiāng jūn) — прозвище прославленного ханьского полководца Ли Гуана, известного своей доблестью и мастерством в стрельбе из лука. ↩︎
