За пологом шатра прогремел раскат грома, от которого в ушах заложило и зазвенело.
Ли Юаньгуй невольно бросил взгляд на хэн-дао на поясе Чэн Яоцзиня. По случаю траура по Тайшан-хуану в цзиньцзюнь тоже соблюдали пост, но лишь повязали головы траурными повязками из конопли, убрав красный шелк с кистей и знамен; оружие и регалии оставались прежними, и командующие генералы по-прежнему носили мечи. Сам же он, как подобает сыну, пребывал в трауре, и лишь бамбуковый посох мог послужить ему оружием, да и тот он неведомо где обронил, пока в спешке бежал сюда… Тьфу, о чем только мысли.
Разве Великому генералу, закаленному в горах трупов и морях крови при основании государства, понадобился бы меч, реши он и впрямь поднять на него руку?
Уродливое, точно у храмового стража цзиньгана, лицо расплылось в улыбке:
— Неплохо, есть в тебе стержень. Не зря ты брат Шэншана, раз набрался смелости явиться и отбивать невесту у старика Чэна… Послушай, Шисы-лан, ты, значит, хочешь, чтобы я на этой сяонянцзы не женился, а ты возьмешь ее в ванфэй?
— Я… — Это было величайшее желание в его жизни… но не сейчас.
— Что ж, можно и так, — Чэн Яоцзинь взмахнул рукой, стряхивая со своего рукава мошку. — Раз она не желает идти за меня, а на сердце у нее другой, то и силой тащить ее в дом нет никакого смысла. Старик Чэн вместе со Священным владыкой отвоевывал Поднебесную и правил ею, теперь я гогун и великий генерал — неужто останусь без баб? Стоит ли тратить нервы на вас, мелюзгу? Коли хочешь — забирай. Хотя, постой, тут что-то не так…
Великий генерал Левой гвардии насмешливо прищурился:
— Старик Чэн припомнил еще кое-что. Разве У-ван не собирается в Гаочан, чтобы стать там фума? А? Буквально только что, пока ты, Шисы-лан, не вошел, мы, военачальники, обсуждали, какой конвой отправить с тобой за заставу! Как же за это короткое время ван успел положить глаз на сяонянцзы семьи Вэй? Неужто Шисы-лан задумал тайком увезти дочь цзайсяна, чтобы в варварском государстве просить руки гунчжу? Ох и затейники вы, молодежь!
Ли Юаньгуй, стиснув зубы, отвернулся, не желая видеть лицо Чэн Яоцзиня, но голос того продолжал звучать:
— И вот еще что. Слышать такое, может, и неприятно, но такова правда. Шисы-лан и сам знает, что старик Вэй повсюду искал деньги, чтобы сосватать сыну жену из рода Цуй. Раскрыл пасть точно лев — за то, чтобы отдать за меня дочь, он потребовал со старика Чэна пятьдесят тысяч отрезов шелка! Пятьдесят тысяч! Даже для твоего дома У-вана это огромные богатства, верно? Кто в наши дни не пустит себе кровь, пытаясь собрать такое подношение? Теперь Шисы-лан желает расстроить брак — что ж, девицу можешь вернуть, но и свадебные дары придется отдать? Иначе на что старику Чэну жениться на другой нянцзы? С кого мне требовать эти пятьдесят тысяч? Старого Вэй Чжэна я знаю: он уже отослал эти ценности семье Цуй. Даже если переломать все его старые кости, он ничего не выплюнет. Шисы-лан, ты готов взять этот долг на себя? А?
Пятьдесят тысяч отрезов шелка за невесту… В сердце Ли Юаньгуя внезапно вспыхнул луч надежды, словно на него пала сверкнувшая за шатром молния.
Чэн Яоцзинь был прав: пятьдесят тысяч отрезов шелка — это поистине колоссальное состояние. Пожалуй, кроме внутренних кладовых дворца, ни одна семья в нынешние времена не смогла бы сразу выдать столько ценностей. Чэн Яоцзинь согласился расторгнуть помолвку и даровать Вэй Шубинь свободу, но при условии возврата свадебного подношения, чтобы он мог взять в законные жены другую нянцзы — это было справедливо и разумно. Хотя семья Вэй точно не сможет вернуть деньги — да и не согласится на расторжение брака с возвратом средств — это все же был… выход из невозможной ситуации.
«Это всего лишь деньги», — твердил про себя Ли Юаньгуй. Чэн Яоцзинь вел себя самоуверенно, будучи убежденным, что никто не сможет раздобыть такую гигантскую сумму; он намеренно заговорил об этом, чтобы поиздеваться и унизить его. Но раз уж он это произнес, его слова имеют силу. Это всего лишь деньги!
— Этот долг я беру на себя, — процедил Ли Юаньгуй сквозь зубы. — Я верну тебе пятьдесят тысяч отрезов шелка за сяонянцзы семьи Вэй и верну ей свободу! А за кого она захочет выйти… и выйдет ли вообще, куда ей идти — пусть решает сама!
Глаза Чэн Яоцзиня округлились, став похожими на медные колокольчики. Пораженный на мгновение, он вновь разразился громовым хохотом:
— Неужели? Ха-ха-ха-ха… А вдруг Вэй-сяонянцзы все же захочет выйти за старика Чэна! Не пожалеешь, Шисы-лан?
Вполне возможно, он говорил правду. В сложившейся ситуации, ради чести рода и подчиняясь строгому приказу родителей, вероятность того, что Вэй Шубинь, все обдумав, решит исполнить брачный обет, была весьма велика. При этой мысли Ли Юаньгуй почувствовал себя совершенно опустошенным, но намерения своего не изменил.
Он вспомнил, как в конце зимы, во время легкого снегопада, он во дворце Личжэн прямо предложил Вэй Шубинь стать его ванфэй, но получил отказ. Тогда сяонянцзы семьи Вэй прямо заявила, что ей опостылело, как эти великие мужи — цзайсяны и ваны — самонадеянно решают за нее, остаться ей или уйти. Она скорее умрет, чем подчинится чужой воле… С тех пор обстоятельства переменились, возможно, и ее думы стали иными, но Ли Юаньгуй все еще помнил те девичьи глаза, полные слез, за легким газом вэймао среди падающего снега. В них читались обида и гнев, но также и такая решимость, что замирало сердце.
Поэтому пусть решает сама. Выйдет ли она за Чэн Яоцзиня или откажется от брака и будет искать свой путь — он соберет для нее эти пятьдесят тысяч отрезов, выплатит этот тяжкий долг и выкупит ее право распоряжаться собственной жизнью. Возможно, — втайне надеялся Ли Юаньгуй, — с ее твердым характером, избавившись от мирских пут, она сможет найти приют в обители Цзысюй или ином месте и будет спокойно ждать его. Ждать того дня, когда и он однажды сможет…
— Хм, не зря ты потомок драконов и фениксов, ну и богат же ты! — Слова Чэн Яоцзиня вырвали его из грез и вернули к действительности. Пожилой Великий генерал с усмешкой глядел ему в лицо. — Решено. Пятьдесят тысяч отрезов шелка. Когда ван доставит их в мой дом?
— Э-э…
Что ж, несчастные пятьдесят тысяч отрезов шелка — это всего лишь огромная куча денег.
Где, во имя всего святого, он возьмет эти «несчастные пятьдесят тысяч»?
Ли Юаньгуй завел руку за голову и почесал затылок, пытаясь выудить хоть какую-то стоящую идею… доходы вана с его уделов… жалованье… имущество… второй фума… подношения при женитьбе вана… награда за службу в глуши на границе… займы…
— Через… через три дня! — Сквозь зубы выдавил он под насмешливым взглядом Великого генерала Чэна. — Дай мне три дня, и я непременно дам тебе, Великий генерал, надежный… ответ!
Чэн Яоцзинь снова закинул голову и расхохотался:
— Не спеши, не спеши! Сейчас траур по Тайшан-хуану, двор издал указ: три месяца народу запрещено справлять свадьбы. Вэй-сяонянцзы в одночасье за порог не перешагнет. Так что Шисы-лан может спокойно собирать свои богатства! Старику Чэну незачем торопиться в таком деле, авось и человек, и деньги мне достанутся…
А он, Ли Юаньгуй, вполне может остаться и без человека, и без денег, да еще и сгинуть в диких краях… Так зачем же он, словно безумный, примчался сюда и устроил этот переполох?
Совершенно подавленный, он откинул полог шатра и вышел в сумерки, где уже начинал накрапывать дождь. Ярость, переполнявшая его по дороге сюда, рассеялась, уступив место глухой растерянности. Вэй Шубинь… брачный обет… пятьдесят тысяч отрезов шелка… фума Гаочана… Что же ему делать?
Внезапно над головой проплыло большое темное облако, закрыв его от капель, а рядом повеяло теплом.
Ли Юаньгуй поднял глаза и увидел Ян Синьчжи, который растянул в руках соломенный плащ, собираясь набросить ему на плечи; на самом Ян Синьчжи уже был такой же.
Это была их первая встреча после того, как обоих взяли под стражу. Им бы радоваться, что они целы и невредимы, но Ли Юаньгуй был так обременен думами, что веселье никак не шло на ум.
Облачившись в дождевый плащи, они вместе вышли из лагеря, и Ян Синьчжи вкратце поведал о своем положении. Оказалось, после того как двор решил отправить Ли Юаньгуя в Гаочан, дело дворца Даань временно закрыли и отложили. Ян Синьчжи получил лишь выговор и наказание в виде отработок, после чего вернулся в дом У-вана на должность кучжэня, чтобы сопровождать Ли Юаньгуя в посольстве. Завершив на днях дела с бумагами, он собрал вещи и собирался покинуть лагерь, как вдруг услышал, что примчался Ли Юаньгуй, и решил вернуться вместе со своим господином.
Ли Юаньгуй тоже рассказал Ян Синьчжи о своих делах. Услышав, что тот пообещал выплатить Чэн Яоцзиню пятьдесят тысяч отрезов шелка за Вэй Шубинь, Ян Синьчжи вытаращил глаза так, что они чуть не вылезли из орбит, и сорвавшимся голосом спросил:
— Где же Шисы-лан возьмет столько добра?
— Я… еще не знаю, — Ли Юаньгуй повесил голову. — Если я распродам все имущество и удельные дворы, возможно…
— Наберешь от силы десять тысяч! — С досадой отчитал его Ян Синьчжи. — Ван еще даже не получил назначения, что ценного найдется в усадьбе? Если Чэнь-чжанши узнает, что Шисы-лан дал такое обещание, его точно удар хватит от гнева и обиды…
Он шел, ворча под нос и на что-то сетуя, а Ли Юаньгуй пропускал все мимо ушей. Когда они покинули главные ворота туньин и вышли на основную дорогу Цзиньюань, дождь хлынул еще сильнее, а вокруг непрестанно сверкали молнии и гремел гром. Ян Синьчжи посмотрел на небо, обронил:
— Лучше всего сначала найти место, где можно укрыться от дождя, — и вдруг хлопнул себя по лбу:
— Шисы-лан, пойдем в обитель Цзысюй! Тут близко, переждем ливень, а заодно попробуем спросить совета у Шанчжэнь-ши!
Услышав это, Ли Юаньгуй тоже счел затею дельной и кивнул в знак согласия. У Чай Инло всегда было полно каверзных идей, и в его нынешних затруднениях никто другой не смог бы разобраться. Тут он вспомнил, что утром в зале Тайцзи Чай Инло серьезно занемогла и ее отправили обратно в обитель Цзысюй, так что она вряд ли сможет их принять и выслушать… Впрочем, неважно, стоило зайти хотя бы для того, чтобы справиться о ее состоянии.
Приняв решение, они ускорили шаг и направились к обители Цзысюй. Храм находился неподалеку от туньин, и путь был им хорошо знаком, так что они успели вбежать в ворота прежде, чем вымокли до нитки.
Расспросив дежурившего у ворот, они узнали, что настоятельница и впрямь больна и не принимает посетителей. К ним вышла Цзинсюань, ведавшая делами обители. Она пригласила их в гостевой дворик и упомянула, что в зале уже есть гость — человек не чужой, тоже укрывшийся здесь от непогоды, так что они вполне могут побеседовать вместе.
Этот гость и в самом деле оказался знакомым. Едва Ли Юаньгуй увидел его, первой же мыслью в его голове пронеслось:
«С пятьюдесятью тысячами отрезов шелка вопрос решен».
