Один звонок старика наконец-то заставил Лю Чжэнляна прийти в себя. Дедушка Лю Чжэнляна, Лю Исунь, в своё время приехал в Фушунь, спасаясь от голода в годы переселения на северо-восток; ему перевалило за восемьдесят, но он всё ещё был крепок. Едва Лю Чжэнлян переступил порог дедушкиного дома — того самого старого особняка, где когда-то жила Ли Сянлань, — как почувствовал запах пельменей. Когда подали пельмени, он не смог сдержать слёз.
Дед сказал:
— И чего нам не хватает в родных краях? Я и сам не горел желанием, чтобы ты работал в Пекине. В молодости я старался, детей заводил, едва дождался, когда дом наполнится внуками, а они выросли и разбежались кто куда. Возвращайся, откроем клинику: будешь зубы рвать, капельницы ставить — на кусок хлеба всегда заработаешь. Господь наградил тебя светлой головой, а ум — это и есть выход, чего тут бояться!
Лю Чжэнлян плакал, держа во рту половинку пельменя; в горле так запершило, что он никак не мог проглотить еду. Он выдавил:
— Дедушка, у меня ничего не осталось, что я теперь могу? Столько лет учился, и всё ради того, чтобы ставить капельницы? Зачем тогда вообще было грызть гранит науки? Если бы я знал, то сразу бы в медучилище пошёл.
Дед ответил:
— Неужто живой человек выхода не найдёт? Твой дед в своё время приехал из Цзянсу на северо-восток искать отца, да не нашёл. Пришлось возить лекарственные травы из гор Чанбайшань в Шэньян, чтобы выжить. Глухой ночью в лесу за мной волки гнались. Как думаешь, страшно мне было? Страшно. Но мужик должен стоять до конца, даже если боится — виду подавать нельзя. Почему у нас, северо-восточных людей, душа храбрая? Думаешь, из-за бахвальства? Раньше здесь людей-то не было, все из-за Великой стены бежали. Говорю тебе: эту землю освоили те, у кого хватило духу рискнуть. Ты вникни в суть: если ты мужик крепкий, всякий тебя зауважает; а если будешь мямлей, каждый норовить будет обидеть. Проблему — реши, преграду — одолей, делов-то! Я, когда только в Фушунь приехал, присматривался к местным: они как стебли гаоляна в конце октября — внутри сердцевина давно в ватные комки превратилась, а оболочка всё ещё крепкая, вот и стоят до последнего. Пусть даже прихвастнут для острастки самих себя, но держатся. Иначе нельзя. Если сам себя не подстегнёшь, здесь не выжить — больно уж суровые края. Если сам духом не соберёшься, как это всё перетерпеть? А ты с малых лет привык, что всё у тебя гладко да по полочкам, лиха не знал. Вот и оглушил тебя этот внезапный удар судьбы. Чего бояться? Возвращайся. Раз не вышло стать врачом в больнице Хэпин, разве мы здесь дела не найдём?
Лю Чжэнлян понимал всё, о чём говорил старик, но возвращаться не хотел. Поколение нынешних фушуньцев с детства воспитывали в одном духе: учись прилежно, поступи в вуз и уезжай отсюда, только не возвращайся в это захолустье. В этом крылся парадокс: деды когда-то всеми силами рвались сюда из-за Великой стены в поисках спасения и пустили здесь корни, а теперь отцы уговаривают детей поскорее сдать экзамены и убраться подальше. Раньше предки шли сюда за работой, к заводам; даже если места на заводе не находилось, можно было получить десяток-другой му земли. Теперь же отсюда уезжают, потому что заводы разорились, рабочие попали под сокращение и приходится искать лучшей доли на чужбине. Разве жизнь — это не вечный поиск пути? У многих ли семей в Фушуни есть могилы предков более чем в трёх поколениях? Разве не все мы здесь перекати-поле? Нурхаци когда-то почти поголовно истребил ханьцев в Ляодуне. Мы, фушуньцы, — разве не потомки тех, кто пришёл сюда своими ногами из Шаньдуна, Цзянсу, Жэхэ и Чахара? И раз они смогли прийти, почему нам нельзя уйти? А все эти разговоры о том, что родные края трудно покинуть, — просто оправдание для тех, кому лень двигаться с места.
Северо-восток уже давно перестал быть краем лачуг, конных саней и шапок из собачьего меха. Это больше не край гаечных ключей, токарных станков и сталеваров. На месте лесов выросли бетонные джунгли, вместо кустарников — стекло; по асфальту мчатся Мерседесы, БМВ и Инфинити, а в офисах стоят ноутбуки. С виду всё современно, но если навострить уши, всё ещё можно уловить знакомый дух. В междугородних автобусах Фушуни до сих пор крутят эржэньчжуань — Сестра Ван тоскует по мужу:
В восьмой луне холодный ветер завывает,
Сестра Ван в тереме северном сидит,
Душа её покоя не знает.
Уехал милый в Нанкин на экзамен,
Шесть лет прошло, а весточки всё нет.
Тоскую по нему — и полмиски риса в день не съесть,
За два дня и чашку каши не выпить.
Полмиски риса, чашка каши —
Совсем иссохла бедная сестра, кожа да кости.
Браслет на руке не держится, спадает,
А кольца на пальцах так и скользят.
Чувства северо-восточных людей такие же прямые, порой многословные и по-деревенски простые. Захотят сказать «люблю и скучаю» — пожалуются на невыносимые ночи; захотят описать, как иссохли от горя, — скажут, что кольца с пальцев соскальзывают. Что значит «скользят»? Это как зимой по льду катиться. Такой экспрессии далеко до южной утончённости, до поэтичных «лёгких облаков, едва покинувших горные выси». Подобная простонародная речь претила такому образованному человеку, как Лю Чжэнлян. Ему это казалось пошлым, невежественным и лишённым всякого изящества.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
