Трубку сняли. Чэнь Цзюньнань рассказал о случившемся и в конце добавил:
— У твоего отца сейчас такое положение: едва дышит, одной ногой в могиле. Единственный выход сейчас — чтобы ты приехала и подписала бумаги, тогда мы сможем провести операцию. Если ты не приедешь, отца не станет.
На том конце провода Кан Ясинь долго слушала Чэнь Цзюньнаня, а потом спросила:
— Всё сказал?
— Всё, — ответил Чэнь Цзюньнань.
— Отключайте от аппаратов, семья отказывается от лечения.
Чэнь Цзюньнань повидал всякое, но такого он ещё не встречал. Он видел, как из-за семейных раздоров в больницах ругались и дрались, видел даже, как прямо в палатах доставали калькуляторы, чтобы свести счёты и поделить имущество, но чтобы вот так просто сказать «отключайте», без капли эмоций в голосе… Он растерялся и не знал, что ответить на такую фразу.
Чэнь Цзюньнань долго молчал, прежде чем выдавить:
— Но тебе всё равно нужно приехать и оставить нам письменное заявление. Иначе, если что-то случится, мы будем нести юридическую ответственность.
Через полчаса приехала Кан Ясинь. Она сразу прошла в палату, ни разу не взглянув на отца. Выслушав объяснения Лю Чжэнляна о состоянии больного, она взяла уведомление о критическом состоянии и написала: «В операции отказываю, от лечения отказываюсь».
Лю Чжэнлян увидел, что эта медная горошина — ни сварить её, ни разгрызть, и ему ничего не оставалось, как просить помощи у директора Луна. Директор Лун, неспешно прогуливаясь и держа в руках исинский чайник из фиолетовой глины, зашёл в палату. Он вежливо обменялся парой фраз, спросил, где Кан Ясинь живёт, замужем ли, где учатся дети и как у них с успеваемостью, а затем плавно перевёл разговор на семью:
— Ты ведь его до глубины души ненавидишь, верно?
Кан Ясинь кивнула.
— Но твой отец сейчас ничего не чувствует, — сказал директор Лун. — Если ты и правда его ненавидишь, то должна сделать так, чтобы он очнулся. Пусть увидит, что его любовница сбежала, что он никому не нужен. Пусть почувствует вину, захочет, чтобы вы с нян его простили, а вы бы не прощали. Пусть живёт в одиночестве и мучается — вот это будет настоящая месть. Ты сама сказала, что он столько лет о вас и знать не хотел. Я не прошу тебя платить добром за зло, ведь если платить добром за зло, то чем тогда платить за добро? Правильно? А когда человек умирает, протягивает ноги — что он понимает? Ничего. В итоге на душе будет скверно только тебе.
Кан Ясинь стояла на своём:
— Со мной всё будет в порядке, я только и мечтаю, чтобы он сдох.
— Ты не можешь так мстить ему сейчас, — продолжил директор Лун. — Какой пример ты подашь следующему поколению? Каким бы он ни был, он дал тебе жизнь и как минимум лет десять тебя растил. Помоги ему в этот раз, и вы будете квиты, понимаешь? Как ни считай, ты всё равно у него в долгу. Конечно, и он тебе должен, но это два разных счёта: один — за доброту, другой — за ответственность. По счёту доброты — он твой должник, а по счёту ответственности — должница ты, ведь хоть он и был нерадивым отцом, но всё-таки вырастил тебя. Погаси этот долг, а уж как вы потом будете ладить — это ваше дело, мы, посторонние, в это не вмешиваемся.
— Но у меня нет денег, — возразила Кан Ясинь. — Всё, что у него было, он разбазарил, а как пришло время операции, так обо мне вспомнил. Я мать-одиночка, работаю на чужих людей, чтобы прокормить семью, получаю три тысячи в месяц. У меня нет денег на его операцию.
— Ему тоже очень совестно, — сказал Лю Чжэнлян, — он не решился тебя беспокоить, это мы нашли твой номер. С деньгами проблем не будет: у него есть страховка, да и случай несложный. Из собственного кармана придётся доплатить всего пять-шесть тысяч.
Кан Ясинь немного подумала и, наконец, согласилась на операцию.
Операция прошла легко. Хотя кровопотеря была приличной, показатели жизнедеятельности пациента оставались стабильными. Медсестра, меняя повязки, прошептала: «Смотрите-ка, а старик-то бодрячком». Чэ Минмин, ассистируя Лю Чжэнляну, добавил:
— Одна шкура от него и осталась, кроме броской внешности ничего не сохранилось.
На следующий день во время обхода при стимуляции верхних конечностей у пациента уже проявились защитные рефлексы, а через три-четыре дня сознание полностью прояснилось. Всё это время Кан Ясинь была рядом: помогала переворачивать его, простукивала спину, каждый день ходила в столовую за едой. Старушка на соседней койке нахваливала её за почтительность: «Какая дочь заботливая! А отец-то твой, хоть и в годах, а видно, что в молодости красавцем был».
— Красавцем-то он был, да только человеком никчёмным, — ответила Кан Ясинь. — Бабник каких поискать. Можете по всему району Ванхуа расспросить — лет двадцать-тридцать назад этот старик везде хвостом крутил, ни дня спокойно не сидел. У меня мать от этого чуть с ума не сошла. Сколько себя помню, вечно у нас дома скандалы были, посуда и года не держалась — всё вдребезги летело.
— А мать-то твоя что же не придёт? — спросили соседи по палате.
— Да они в разводе давно, зачем ей приходить? — ответила Кан Ясинь.
— Муж и жена хоть день — век не забудется, в такой ситуации стоило бы навестить, — вздохнул кто-то из больных.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
