Любовь это или ненависть, ради блага страны или ради сокровенных чувств, кто по ком тосковал, а кто кого предал…
Высочайший сан, бремя государя и полнота власти — все разбилось в прах перед одним этим встречным взглядом.
Он смотрел на нее не отрываясь. Широкая ладонь натянула поводья, останавливая коня; вороной жеребец под ним глухо заржал, вскинул морду и тряхнул гривой, являя дикий, непокорный нрав.
Перед колесницей Тайшуя замелькали железные доспехи гвардейцев; зазвенели в крепких руках боевые трезубцы, окаймленные снегом и блестящие острием на морозе.
Ее руки и ноги сковал холод; если бы слезы не застывали ледяной коркой, щеки ее сейчас были бы залиты ручьями.
Их разделяли лишь считаные десятки шагов, но казалось, будто между ними пролегли тысячи горных перевалов и бескрайние дали — недосягаемые, неприкосновенные.
Под тяжелой меховой шубой и парадными шелками бешено колотилось сердце. Она беспомощно смотрела, как он приблизился, как замер, как впился в нее взглядом, но не могла сделать ему навстречу и шага.
Не смела заговорить, не могла дотронуться до него.
Лишь смотреть на него вот так.
Но даже это уже было величайшей милостью небес.
Ее длинные ресницы покрылись инеем, остужая глаза; сине-черная мгла в ее зрачках колыхалась, и она наконец опустила веки, укрывая этот взгляд на самом дне сердца.
Пусть все закончится.
Одного взгляда — довольно.
Знать, что он по-прежнему полон воинской мощи и несокрушимой силы, видеть, что он все так же властен и неукротим, — этого довольно.
Больше просить нельзя. просить большего означало признать поражение. А она не могла проиграть, и не имела права на поражение.
Среди пронизывающего ветра она развернулась; подошвы башмаков ступили по осевшему на колеснице снегу, широкие рукава вобрали сырой речной туман. Она собралась войти внутрь колесницы и опустить занавесь.
Но за ее спиной вдруг резко просвистела стрела.
Прежде чем она успела понять, что произошло, с противоположного берега реки донесся глухой грохот крушащегося железа и треск бревен. Наплавной мост под ногами заходил ходуном; несколько тяжелых толчков сотрясли деревянный настил, прежде чем колебания медленно улеглись.
В церемониальном строю Тайшуй поднялось смятение: воины эскорта спешно оборачивались, глядя назад. Но середина реки была слишком далеко от берега, а снежная пелена стояла стеной — никто не мог разобрать, что стряслось.
С трудом удержав равновесие, объятая тревогой и подозрениями, Ин Хуань резко развернулась и посмотрела на него.
Его глаза были холодны, как бездонная ледяная пучина. Широкая ладонь медленно отпустила повод, он поднял сильную руку и взмахнул рукавом, из шеренг желтых знамен за его спиной быстрым шагом выступил посланник.
Впереди император вполголоса отдавал распоряжения помощнику посла. Ин Хуань не могла терпеть неизвестности и тотчас отправила людей узнать, что случилось.
Всадник взмахнул плетью и помчался над рекой; не прошло и четверти часа, как он вернулся с докладом:
— Метель усилилась, речные воды сковал мороз. Со стороны западного берега суда под наплавным мостом треснули, а настил переломился. Три пролета полностью разрушены, восстановить их в скором времени невозможно.
Она с шумом втянула морозный воздух, сжав пальцы в кулаки:
— Могут ли царские колесницы и эскорт переправиться обратно на берег?
Молодой гвардеец покачал головой:
— Господин Шэнь передал с берега: до ночи переправу не починить.
Она в ярости отвернулась, скрипнув зубами так, что челюсти свело судорогой.
Царский выезд заперт на реке… Как после такого позора сохранить достоинство государя?!
Тем временем помощник посла Еци пешим шагом приблизился к ее колеснице. Издали совершив земной поклон прямо в снег, он поднялся и почтительно произнес:
— Наш император просит государыню вместе со всем церемониальным поездом проследовать на ночлег в Кайнинский дворец, дабы завтра стать свидетельницей торжественного обряда наречения и возведения императрицы на трон. Уповая на кровное родство государыни с Кансянь-гунчжу, наш повелитель молит принять сие приглашение.
Стоя на ступенях колесницы, она сверху вниз смотрела на посланника. Воины передовой стражи Тайшуй слышали каждое слово посла Еци; лица их вытянулись от изумления.
Опустив рукава, Ин Хуань чуть изогнула губы в холодной усмешке.
Он предоставил ей безупречный, величественный выход из тупика.
Вновь вызволил ее из беды.
И самое горькое, самое смешное заключалось в том, что она не имела права отказаться.
Посетить путевой дворец ради обряда возведения императрицы на престол — это скрывало унизительную правду о том, что царский кортеж оказался в ловушке на переправе, спасало ее от всеобщего позора и отводило неловкость.
Вот только…
Тот тонкий свист стрелы над рекой она расслышала предельно отчетливо.
Поверить в то, что мост обрушился исключительно из-за метели и стылой воды, она никак не могла.
Пока сомнения терзали ее душу, она вдруг заметила, что взгляд мужчины стал абсолютно отрешенным. Бросив на нее мимолетный взор, он натянул поводья и развернул коня прочь.
Его прямая, гордая спина натянула полотно плаща, открывая вышитый узор из девяти драконов, и от этого зрелища у нее защипало в глазах.
Она замерла, а затем нахмурилась: неужели на сей раз… она и впрямь несправедливо обвинила его?!
Отослав людей с согласием на просьбу посла, она велела призвать Шэнь Учэня к колеснице, распорядилась перестроить ряды стражи и лишь затем вернулась в экипаж.
Провести ночь в его дворце…
Она прикрыла глаза, горько усмехнувшись самой себе.
Завтра на рассвете он проведет церемонию наречения императрицы; Кансянь-гунчжу тоже находится в этом дворце. На что она еще смела уповать?!
Той, кто первой объявил указ о помолвке, была она. Той, кто клялся больше никогда не встречаться с ним, была она. Той, кто во время его походов и ранений за его спиной захватил его пограничные крепости, — тоже была она.
Он не обратил против нее оружие; напротив, он вновь пришел на помощь, вызволив из западни. И даже его холодный, равнодушный взгляд не мог остудить обжигающего огня в ее груди.
Десять лет он был беспощаден и жесток к ней…
Но сегодня все обиды, за которые она жаждала отомстить, она уже вернула сполна, и он принял этот удар на себя, не дрогнув.
Чего же еще она хотела, чего еще требовала?!
Как бы глубоко и неистово она его ни ненавидела, тот единственный взгляд сквозь метель взбудоражил душу неукротимой, захлестывающей волной.
Во всей Поднебесной не нашлось бы человека, способного так терзать ее радостью и горем.
Лишь теперь она поняла: любовь оказалась глубже ненависти.
Лишь теперь поняла, как невыносимо может болеть сердце.
Лишь теперь поняла, что в этой жизни бесполезны упрямство, беспощадность и тонкий расчет. Перед этим одним человеком вся Поднебесная теряла свою силу.
…Но что она могла изменить?
Колесница тронулась; на восточном берегу грянула придворная музыка. Она узнала великую музыку Дасянь1.
Вдали процессия желтых знамен рассекала снежную круговерть, и сквозь метель смутно угадывался его силуэт.
Она невольно опустила глаза; слезы заволокли их.
Раз уж он встретил ее по высочайшему царскому обычаю, осталось ли в его сердце… хотя бы капля прежних чувств к ней?
Кайнинский дворец был обустроен с царственным размахом; все принадлежности для церемонии наречения были приготовлены до мелочей. В покоях и на дворцовых дворах царила строгая, подавляющая торжественность.
Вот только его она больше не видела.
Вечером устроили пир. Сам император к столу не вышел, прислав лишь двоих ученых сановников из Академии Ханьлинь поздравить гостей и от его имени разделить трапезу со свитой Тайшуя.
Хмель не приносил веселья; глядя на окружающую роскошь и блеск, она не могла думать ни о ком, кроме него.
Увидела его, но не смогла перемолвиться ни единым словом.
Тосковала по нему, но теперь не могла встретить даже мельком.
В подлунном мире не нашлось бы пытки мучительнее этой: казалось, сердце и легкие вот-вот разорвутся от боли среди этих чужих ледяных снегов, погружая душу в беспросветное отчаяние.
После пира она вернулась в отведенные покои. Сверкающие золотом и нефритом покои казались пугающе чужими, вселяя тревогу.
Красные свечи источали благовонный дым; в горячей воде деревянной купели мерно колыхались лепестки цветов. Тело ее постепенно согревалось, но на душе становилось лишь холоднее.
Возможно, ей и вправду не следовало приезжать сюда.
Опустив голову, она зачерпнула воду ладонями; благоуханная влага струилась по телу. Кожа была нежна, словно застывший жир, — мягкая, гладкая и безупречно чистая.
- Музыка Дасянь / Дасяньчжиюэ (大县之乐 / dàxiànzhīyuè) — высший церемониальный разряд придворной музыки (в конфуцианском ритуальном каноне Чжоуских ритуалов — Чжоули). Исполнение музыки «Дасянь» с полным набором подвесных бронзовых колоколов бяньчжун и каменных гонгов бяньцин по всем четырем сторонам помоста полагалось исключительно при выездах Сына Неба или приеме монархов равного верховного ранга.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
