Ледяной холод едва не выжимал из нее слезы, но захлестнувшая волна острого наслаждения лишала последних сил сопротивляться.
Он зубами распахнул ворот ее платья; влажные поцелуи скользили вниз, повторяя холодный след скользнувшей по телу шашки и осыпавшегося снега, покрывая ее кожу безудержной лаской.
Обжигающий жар его губ вытеснил пробирающий до костей холод, обостряя чувства до предела.
Она не сдержалась и тихо вскрикнула. Яркий алый цвет ее губ на фоне снежной белизны сводил его с ума. Он целовал ее жадно, до боли прикусывая кожу, оставляя на нежном теле пылающие следы; широкая ладонь смела остатки одежд, властно коснувшись ее сокровенного лона.
Она вся источала влагу, в мгновение ока омывшую его ладонь.
Оторвавшись от ее груди, он заглянул ей прямо в глаза и глухо усмехнулся:
— И впрямь… ты больше не в силах терпеть.
Лицо ее пылало багрянцем. Протянув руку к его затылку, она вынула шпильку с драконом из черного нефрита, и длинные пряди рассыпались по его плечам. Острием шпильки она провела по его груди, едва касаясь разгоряченной кожи.
Огонь в его зрачках разгорался все яростнее. Из горла вырвался глухой рык, подобный стону загнанного зверя. Подхватив ее на руки, он подобрал полы своего халата, протиснулся между ее бедер, шумно перевел дыхание и, лаская ее грудь широкой ладонью, прильнул к ее щеке, выдохнув в самое ухо:
— Ты…
Она припала к каменному столику, непрестанно и тихо стеная. Густые журавлиные перья его плаща — жесткие и податливые одновременно — в такт его движениям касались ее обнаженной груди, вызывая сладкую, нестерпимую истому.
Судорожно глотая воздух, она чувствовала, как по телу пробегают то ледяные волны, то обжигающий жар. Его неустанные ласки сводили с ума… Не выдержав, она сдавленно всхлипнула:
— Не мучай меня…
Тонкие губы мужчины слегка изогнулись, дыхание сбилось, а пальцы скользнули ниже. Хриплый голос обжег ее слух:
— …Настоящая мука еще впереди.
Белый пар их дыхания сплетался с ночным туманом, рождая призрачное наваждение.
Жесткие перья под телом будоражили чувства, лишая сил отстраниться.
Перед ее глазами стояла водяная пелена; сквозь этот морок она словно видела саму себя, распростертую на каменном столе — пленительную, искушающую, трепещущую на грани гибели.
Словно одинокий цветок зимней сливы, цветущий посреди белых сугробов с каплей алой сердцевины.
Его хмель передался и ей; его дикая страсть пробудила в ней такую же неистовую дерзость.
Всего одна ночь, только эта единственная ночь.
Если после этого им больше никогда не суждено встретиться, если отныне рядом с каждым будут стоять чужие люди — почему бы не позволить себе в эту ночь…
Забыть обо всем и сойти с ума.
Его длинные пальцы скользили вдоль ее сокровенных изгибов, то бережно, то властно пробуждая самые тайные струны ее тела. Пальцы ее судорожно вцепились в драгоценные перья плаща, из груди рвался тихий стон; прогибаясь в пояснице, она сбивчиво умоляла его.
Он оторвал ладонь, наклонился, влажными пальцами очертил ее грудь, заставляя соски затвердеть, и, слушая ее прерывистые всхлипы, не остановился ни на мгновение: приподняв ее сзади, повернул к себе и жадно приник губами к ее коже.
Ее стоны перешли в крик. Вскинув руку, она прижала ладонь к его затылку, погрузив пальцы в густые волосы, то отталкивая его, то привлекая ближе — не понимая сама, молит ли она его остановиться или не отпускать никогда.
Лунный свет пробивался сквозь оголенные ветви, озаряя бушующее на каменном столе весеннее безумие, опаляющее душу посреди стылой зимней ночи.
Он наконец поднял голову. Зрачки его были устрашающе темными. Слизнув влагу с губ, он вновь нашел ее рот:
— Как сладко… — Он жадно коснулся ее губ языком и оторвался лишь на миг, выдавая в голосе глубокий хмель.
Ее лицо залило густым румянцем, по всему телу алели отметины поцелуев. Она попыталась прикоснуться к нему, но он перехватил ее запястья и завел за спину, не давая пошевелиться.
Тяжело дыша, он вновь приник к ней, до боли целуя ее шею и плечи.
Она теряла рассудок от этой невыносимой пытки страстью; не в силах сдерживаться и терпеть, запрокинула голову и сдавленно закричала.
Глаза его лихорадочно блестели, на висках в морозной ночи выступили бисеринки пота. Хриплый шепот прозвучал у ее виска:
— Уже не выдерживаешь? Похоже, те мужчины в дворцах Суйяна… хм…
Пальцы ее ног поджались, словно лепестки кувшинки. Она вцепилась в его плечи; горячее дыхание срывалось с алых губ, по телу волнами прокатывались то стужа, то нестерпимый жар. Слушая его язвительные слова, она не имела сил возразить, моля лишь об одном: чтобы он спас ее из этого бушующего пламени.
Он опустил взгляд, глядя на ее трепещущее тело. Белки его глаз наливались кровью; в лице читалась гордая, хищная сдержанность зверя перед решающим броском.
Она вцепилась в его волосы, судорожно вскрикнув, и обвила его бедра ногами, притягивая к себе.
Она и не знала, что страсть может быть столь сокрушительной; не знала, что способна отдаться безумию с такой яростной бесстыдностью…
Стон, срывавшийся с ее губ, лишился членораздельности. Пылающее румянцем лицо спорило с ослепительной белизной снегов: огонь и лед сплелись воедино, превращая каменный стол в полотно, залитое багряным туманом страсти.
И художником этой картины был он.
Куда бы ни прикасались его пальцы, всё вокруг расцветало живым огнем. Его опытная дерзость, его неукротимая дикость заставляли ее раскрываться навстречу ему без остатка. Во всем подлунном мире не нашлось бы иного человека, способного пробудить в ней такую глубину чувств, способного заставить ее добровольно и безропотно принимать эти сладостные муки.
Он был пьян, но ее податливое тело, ее прерывистый голос пьянили его куда сильнее вина.
Хмель обращался в безумие. Пусть эта ночь длится вечно; пусть он, став демоном, обратится в яростное наваждение; пусть она разделит это исступление вместе с ним до самого конца.
Она лежала на расстеленном белом плаще из журавлиного пера; на белой коже алели следы ласк, грудь вздымалась в упоительной красоте, тонкая талия податливо изгибалась, припухшие губы манили соком, а дыхание было сладко, точно мед.
Он и вправду…
Больше не желал отпускать ее!
Не желал уступать ее никому другому, не мог вынести даже мысли о том, что кто-то иной увидит ее такой!
Винный угар ударил в голову: чем прекраснее она казалась, тем яростнее хотелось истязать ее этой лаской, доводя до грани жизни и смерти, чтобы во всей ее судьбе остался след лишь одного мужчины.
Чтобы отныне и вовек она сгорала от страсти только ради него, чтобы взгляд ее не смел обратиться ни на кого другого, а сердце не знало иных помыслов.
Стиснув зубы и нахмурив брови, он сдерживал себя из последних сил: вытерпеть это мгновение означало навсегда покорить ее сердце. Он знал ее лучше, чем кто-либо на свете, понимал ее до самого дна души.
Она трепетала и тихо стонала, прижимаясь к его бедрам, желая без остатка впустить его в себя и потушить это адское пламя.
Та память о его беспощадной резкости, боль, пронзавшая до костей в прошлом, теперь обернулась щемящей душу истомой.
Она жаждала, чтобы он сокрушил преграды и вошел в нее.
Жаждала, чтобы он рассек ее естество, утолив эту муку болью.
Жаждала, чтобы он в неистовом порыве подчинил ее себе, забрав душу без остатка.
Ей было все равно.
В эту снежную ночь, в этих чужих стенах в ее глазах и в сердце существовал лишь он один — все остальное рассыпалось в прах.
Она молила лишь о том, чтобы он жаждал ее так же неистово, как она сама сходила с ума по нему.
Она непрестанно вздрагивала под его руками; алые губы дрожали, и в прерывистом стоне она едва слышно выдохнула несколько слов.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
