Сан Жун и Ли Пин действительно ничего такого не сказали.
Отношение к нему было точь-в-точь как к другу сына, совсем как раньше.
Просидев довольно долго, Ли Пин внезапно встала и сказала, что пойдёт нарежет фруктов. Направляясь к кухне, она через пару шагов окликнула Сан Чжи:
— Чжи Чжи, помоги маме.
Сан Чжи оторопела, взглянула на Дуань Цзясюя и нехотя поднялась:
— Хорошо.
Нарезка фруктов не требовала много времени. Сан Чжи помогла достать фрукты из холодильника и вымыла их под краном. Ли Пин не позволила ей прикоснуться к ножу; девушка просто стояла рядом, не зная, чем заняться.
Сан Чжи безучастно произнесла:
— Тогда я пойду?
Ли Пин:
— Подай маме тарелку.
«…» Внимание Сан Чжи постоянно ускользало в гостиную. Она тихо ответила:
— Ладно.
На кухне они пробыли от силы несколько минут.
Когда Сан Чжи вышла, Сан Жун и Дуань Цзясюй всё ещё беседовали, и атмосфера ничуть не изменилась. Выражения их лиц были совершенно обычными, такими же, как до её ухода.
Сан Чжи долго вглядывалась в лицо Дуань Цзясюя и, убедившись, что всё в порядке, с облегчением выдохнула.
Спустя ещё полчаса Дуань Цзясюй проявил инициативу:
— Уже довольно поздно, дядя, Аи. Я, пожалуй, сегодня пойду, чтобы не мешать вашему отдыху. В другой день я обязательно навещу вас снова.
Сан Жун и Ли Пин встали, чтобы проводить его до дверей.
Время уже перевалило за половину десятого.
Сан Чжи накинула куртку и сказала:
— Я провожу.
Дуань Цзясюй улыбнулся:
— Не нужно, тут всего пара шагов.
Ли Пин не стала её удерживать:
— Оденься потеплее, на улице холодно.
Сан Чжи отозвалась и обулась:
— Пойдём.
Дуань Цзясюй больше не спорил, лишь напомнил:
— Застегни молнию. — Затем он снова посмотрел на Сан Жуна и Ли Пин и вежливо произнёс: — С Новым годом, дядя, Аи.
Они вышли из квартиры и стали ждать лифт.
Наконец Сан Чжи нашла момент, чтобы спросить:
— Мой отец тебе что-нибудь говорил? Ну, пока я ходила резать фрукты.
— Ничего особенного, — небрежно бросил Дуань Цзясюй. — Просто болтали.
— Правда?
Дуань Цзясюй посмотрел на неё и усмехнулся:
— А что он мог ещё сказать?
Непонятно почему, но Сан Чжи чувствовала смутную тревогу, хотя его реакция казалась совершенно нормальной. Как раз подошёл лифт, она вошла внутрь и пробормотала:
— Ну, ладно.
Дуань Цзясюй не позволил ей провожать его далеко — дошёл до ворот жилого комплекса и велел возвращаться.
Сан Чжи замерла на месте, а затем с трудом выудила из кармана красный конверт и сунула ему в руку:
— С Новым годом.
Дуань Цзясюй вскинул брови:
— Ты ещё и конверт мне даришь?
— Угу, — кивнула Сан Чжи. — Это не тот, что подарили мне. Это деньги, которые я заработала репетиторством.
Дуань Цзясюй бегло осмотрел его.
Сан Чжи с улыбкой добавила:
— И конверт я разрисовала сама, красиво?
Рисунок был выполнен красками.
На красном фоне в самом центре красовалось изображение мужчины в стиле «чиби», причём с ушками и хвостом — выглядело необычайно мило. Снизу мелкими буквами было выведено: «Красный конверт Дуань Цзясюя на 2016 год».
Дуань Цзясюй ткнул пальцем в рисунок:
— Это что, я?
— Ну да.
Дуань Цзясюй тихо рассмеялся:
— Но почему с собачьими ушами?
Сан Чжи лишилась дара речи:
— Это лисьи уши.
— Значит, ты признаёшь? — Его глаза сощурились от улыбки, он наклонился и поцеловал её в лоб. — Значит, этот лис-обольститель — я?
Сан Чжи взглянула на него и прошептала:
— Угу.
Дуань Цзясюй опустил веки, поравнявшись с ней взглядом:
— Хорошо, пусть я буду лисом-обольстителем.
— Но звание «обогревателя для всех» я не приму.
Дуань Цзясюй вернулся в отель.
Он снял куртку и бросил её на кровать. Из кармана тут же выпали два красных конверта и рассыпались по белому покрывалу. Один был от Сан Жуна, а второй — тот, что только что всучила ему Сан Чжи.
В тихом и безлюдном номере отеля.
Выражение лица, которое Дуань Цзясюй сохранял всё это время, постепенно исчезло, и улыбка медленно сошла с его губ.
Его кадык дёрнулся. Он внезапно вспомнил события многолетней давности.
Из-за болезни Сюй Жошу он тогда впервые обзванивал всех знакомых родственников, одну семью за другой, пытаясь занять денег. В ответ он слышал либо ругань, либо механические гудки — люди просто вешали трубки.
Все чурались их семьи как зачумлённых.
В то время у Дуань Цзясюя не оставалось иного выхода.
В самый критический момент он смог вспомнить только о Сан Яне, с которым был знаком всего год, лишь потому, что знал: его семья живёт в достатке. Дуань Цзясюю было невероятно трудно об этом просить, но он всё же заставил себя выглядеть спокойным, когда заговорил с ним о деньгах.
Он занял тридцать тысяч юаней у Сан Яня, который тогда был всего лишь студентом.
Сан Янь не задавал лишних вопросов, знал только, что его мать больна, и тут же обратился за помощью к Сан Жуну. Вскоре Дуань Цзясюю позвонил сам Сан Жун и расспросил об общей ситуации.
Выяснив всё, Сан Жун немедленно перевёл деньги на его банковский счёт и прислал сообщение: «Сын, не спеши с возвратом долга, хорошенько позаботься о маме. Отдашь потом, когда начнёшь работать и жизнь наладится. Если ещё что-нибудь понадобится, ты всегда можешь снова обратиться к дяде».
Дуань Цзясюй никогда не забудет те чувства.
Это было подобно охапке угля в снежную бурю.
Никто не хотел им помогать, включая кровных родственников. Но эти люди, не имевшие с ним никакой родственной связи, без всяких корыстных целей протянули ему руку помощи.
Эту доброту он не сможет забыть до конца своих дней.
Дуань Цзясюй наклонился и поднял красный конверт, подаренный Сан Жуном.
И снова вспомнил слова, сказанные Сан Жуном, когда Сан Чжи ушла на кухню.
Тон его голоса ничем не отличался от того, давнего, в телефонном разговоре — такой же спокойный, не вызывающий никакого дискомфорта.
Сан Жун говорил много. Дуань Цзясюй помнил каждое предложение, каждое внимательно выслушал и на каждое подобающе ответил, но сейчас в голове почему-то всплывала лишь одна фраза.
— Твоя семейная ситуация… признаться, мы с матерью Чжи Чжи всё-таки немного… обеспокоены ею.
Если бы кто-то другой сказал ему такое, Дуань Цзясюй, скорее всего, не придал бы этому значения.
Но это была семья Сан Чжи.
Те самые люди, которые в его самые трудные времена оказались единственными, кто пожелал ему помочь.
Дуань Цзясюй опустил глаза и сел на кровать, взяв конверт, разрисованный Сан Чжи. Его взгляд померк, губы сжались в прямую линию, и все силы, на которых он держался, в одно мгновение испарились.
Осталось лишь предельно острое и в то же время бессильное чувство собственной неполноценности.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
