Ли Чаншоу снова склонил голову и звонко произнес:
— Ваш ученик лишь исполнил долг последователя учения Дао. Не будь учения Дао, не было бы и вашего ученика!
— Раз так, бедный даос спросит тебя еще об одном, — величие, исходившее от Даоцзу, стало еще более подавляющим. — Почему ты не убил Куньпэна, хотя мог это сделать?
— Это… это…
Лишь потому, что ваш ученик прежде пообещал Тунтянь-шишу. Я просил Тунтянь-шишу вмешаться и перехватить Куньпэна, и условием было не убивать того сразу, а оставить Тунтянь-шишу для забавы.
— Тогда почему ты во что бы то ни стало хотел просить Тунтяня вмешаться? Неужели ты намеренно хотел сохранить Куньпэну жизнь?
— Шицзу зрит в корень. Без помощи Тунтянь-шишу уверенность вашего ученика во всем этом плане не достигала бы и девяноста семи процентов. Только если в дело вступит Тунтянь-шишу, у вашего ученика появится девяносто восемь процентов уверенности в том, что Куньпэна удастся поймать в ловушку!
— Хм?
Ли Чаншоу почувствовал, как перед ним мелькнула тень. Подняв взгляд, он увидел Даоцзу, стоящего перед ним с мрачным лицом.
На этот раз он и правда задрожал.
— Мальчишка, повтори-ка то, что сейчас сказал.
— Только если глава учения Тунтянь вступит в дело, у вашего ученика будет девяносто восемь…
Крах!
Пурпурные молнии хлынули бурным потоком, заполнив весь дворец Цзысяо, и три тысячи Великих путей Дао слегка содрогнулись.
Мгновение спустя Ли Чаншоу лежал на полу, весь почерневший от копоти. Прижавшись щекой к гладкому полу дворца Цзысяо, он раскрыл рот и выплюнул крошечного белого Юаньшэня1, над головой которого кружилось несколько спиралей.
Даоцзу снова сел на свою циновку-путуань. В прекрасном расположении духа он смотрел на Ли Чаншоу у входа в зал и даже напевал веселый мотив.
— Разить молнией обычных людей — никакого удовольствия, а вот с тобой всё иначе. Подойди, будем считать, что на этот раз ты справился.
Ли Чаншоу вскочил рывком, словно карп, и широко улыбнулся Даоцзу. На его почерневшем лице сверкнули белоснежные зубы, что придало ему еще более простодушный вид.
— Благодарю Шицзу за великодушие и за то, что не взыскали с вашего ученика за утерю Пурпурного тумана Изначального хаоса.
Даоцзу хмыкнул и холодно произнес:
— Это еще не конец. Почему ты не привел Куньпэна обратно в мир Хунхуан?
— Ваш ученик прежде всего беспокоился об имидже Небесного двора, — поспешно ответил Ли Чаншоу. — Куньпэн — свирепое чудовище глубокой древности, каждый обязан уничтожить его. Если Куньпэн вернется в Три мира, чтобы служить Небесному двору, или если разлетятся слухи о том, что ваш ученик его подчинил, боюсь, репутация Небесного двора мгновенно рухнет.
— Репутация Небесного двора? — холодно сказал Даоцзу. — Я вижу, ты получил выгоду от своего земляка и приберег Куньпэна как путь к отступлению.
— Это… — мысли Ли Чаншоу лихорадочно заработали, и он, опустив голову, сказал: — Не взыщите, Шицзу, ваш ученик таков по натуре — мой страх смерти достиг определенных высот.
— Ты это и сам знаешь!
— Этот изъян вашего ученика мне, конечно, известен, — поспешил добавить Ли Чаншоу. — Но прошу вас, Шицзу, не беспокойтесь. Ваш ученик непременно будет твердо стоять на стороне Небесного двора и не поддастся влиянию чужих слов.
— Впрочем, это не важно, — выражение лица Даоцзу стало немного одиноким, и он безучастно произнес: — Когда в те годы твой земляк был стерт в порошок, я видел его воспоминания и знал, что он оставил после себя. Я думал, что, зная о неминуемом поражении, он воспользуется Куньпэном, чтобы покинуть Хунхуан, но никак не ожидал… что он всё же вернется.
Ли Чаншоу ничего не ответил, лишь тихо стоял рядом.
Даоцзу вдруг спросил:
— Чангэн, сколько тебе известно об этом деле?
— На самом деле не так уж много, я могу лишь догадываться о некоторых деталях.
Ли Чаншоу вытер лицо и серьезно произнес:
— Прошлое ушло. Изучение истории нужно для того, чтобы извлекать уроки, а не для того, чтобы тешить тщеславие, насмехаясь над древними. Шицзу, по тем крупицам следов, что оставил тот старший, можно судить, что он и сам тогда понимал, что безумен и неправ.
— В этом мире нет правильного и неправильного, есть лишь разные стремления.
Даоцзу тихо вздохнул, смерил Ли Чаншоу взглядом и небрежно указал пальцем.
Копоть на теле Ли Чаншоу исчезла, а прорехи на даосском халате затянулись сами собой.
Хунцзюнь-даожэнь медленно заговорил:
— У бедного даоса на самом деле тоже есть свои корыстные побуждения и свои тайные желания. Бог Паньгу когда-то сказал, что желающий достичь трансцендентности должен отказаться от собственного «я». Поэтому, когда бог Паньгу слился с небом и землей, он достиг состояния отсутствия «я» и отсутствия вещей, что и стало его собственным освобождением. Чангэн, бедный даос… Я знаю, что у тебя есть свое мнение и свои мысли, но сейчас этот мир отделяет всего несколько шагов от установления прочного порядка, и ты — самая подходящая кандидатура.
Тебе не нужно нести это бремя или строить напрасные догадки, я могу дать тебе обещание.
Когда ты поможешь Небесному двору установить порядок в Трех мирах, если захочешь наслаждаться свободой и праздностью между небом и землей, я позволю тебе жить без всяких оков. Твои самодисциплина и благоразумие — это то, чем я доволен больше всего.
Если ты захочешь отправиться на поиски пути к своему родному дому или пожелаешь удалиться от мира для самосовершенствования, то я наставлю Хаотяня, чтобы он не удерживал тебя сверх меры. Что скажешь?
Ли Чаншоу притворился ошеломленным, после чего на его лице отразилась радость, и он низко склонился в глубоком даосском поклоне.
— Ваш ученик благодарит Шицзу за великую милость! Ваш ученик право не знает, как отблагодарить вас!
— Довольно, оставь это притворство, — Хунцзюнь-даожэнь махнул рукой. — Помни о том, что я говорил тебе в прошлый раз, и возвращайся. Тот поток Пурпурного тумана Изначального хаоса был проглочен Куньпэном, а девятого потока у меня нет, так что даже при всем желании я не смог бы дать его тебе. Помогай Небесному двору как следует и заверши дело о Возведении в ранг богов.
— Слушаюсь! — твердо ответил Ли Чаншоу, снова совершил даосский поклон и, склонив голову, отступил более чем на десять шагов, прежде чем повернуться к дверям зала.
Пройдя быстрым шагом несколько сотен шагов, когда двери были уже перед ним, Ли Чаншоу вдруг услышал за спиной возглас:
— Чангэн, таким ли ты видишь меня в глубине своего сердца?
Ли Чаншоу невольно обернулся, и его Дао-сердце2 слегка дрогнуло. Он увидел Даоцзу, сидящего на циновке-путуани с едва заметной холодной усмешкой. Его лицо было мрачным и невыразимо свирепым и ледяным, а холодный блеск глаз, казалось, был способен пронзить Дао-сердце любого человека.
Ли Чаншоу поджал губы и тихо произнес:
— Шицзу, вы напугали вашего ученика.
— Иди, — Даоцзу провел рукой по лицу, и это холодное выражение исчезло, сменившись привычной благожелательностью, подобной весеннему ветерку. — Не думай слишком много.
— Слушаюсь.
Ли Чаншоу вышел из главного зала дворца Цзысяо, опустив голову. Его глаза слегка сузились, но он быстро принял вид человека, всё еще пребывающего в страхе, и начал спускаться по ступеням.
- Юаньшэнь (元神, yuánshén) — в китайской традиции «изначальный дух», высшая духовная субстанция бессмертного. ↩︎
- Дао-сердце (道心, dàoxīn) — состояние разума и воли культиватора, его непоколебимость на пути к истине Дао. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
