Он передал голосом: — Юйдин Шисюн, если есть что сказать, говори прямо. Даже если ты станешь просить за Жаньдэна, это не повлияет на нашу дружбу.
Юйдин-чжэньжэнь на мгновение задумался, его голос при передаче звучал довольно густо.
Он произнес: — Чангэн, ты сегодня желаешь обречь Жаньдэна на смерть потому, что тебя возмутили прежние расчеты Дашисюня, или же ты подготовился заранее и просто умело расставил сети?
Ли Чангэн некоторое время молчал, затем ответил: — И то, и другое, пожалуй. Я лишь немного ускорил выполнение некоторых планов.
— Добро, — Юйдин-чжэньжэнь поднял руку и потер переносицу. На его обычном лице в этот миг отразилось беспокойство.
Юйдин-чжэньжэнь вздохнул: — Я не мастер красноречия, просто хочу напомнить тебе пару вещей, шиди.
Наставник прекрасно знает о проблемах Жаньдэна. То, что наставник столько лет смотрел на это, открыв один глаз и закрыв другой1, и ни разу не призывал Жаньдэна к себе — вовсе не случайно.
Этого Жаньдэна наставник, боюсь, еще планирует использовать в будущем. Если ты сегодня задумаешь убить его, это непременно привлечет посланника наставника.
К тому же, когда Жаньдэн явился, он вышел из малого дворика… Чангэну следует быть осторожнее. Если нет крайней необходимости, не стоит идти против наставника.
Ли Чангэн: …
Странным образом он вдруг почувствовал прилив трогательных чувств.
Сколько лет прошло!
Сколько веков миновало!
Наконец-то нашелся друг, который в такой критический момент не убеждает его действовать немедля, а советует быть осмотрительнее!
Мой Путь не одинок, о-хо-хо!
Слова Юйдина-чжэньжэня на первый взгляд казались заботой о Жаньдэне, но при внимательном разборе становилось ясно, что он беспокоится именно о Ли Чангэне.
Ли Чангэн ответил: — Юйдин Шисюн, не беспокойся. На самом деле у меня нет истинного намерения убивать его, и я подготовился ко всему.
Убить его — лучше всего, но если не выйдет — тоже неплохо.
Я уже предвидел то, что произойдет чуть позже.
Открою тебе секрет.
Если первым спасать его придет посланник второго шишу, то Жаньдэн обречен на смерть.
Если же первым придет некий мастер из Западного учения, то Жаньдэн останется в живых, но Западу придется заплатить двойную цену.
Юйдин-чжэньжэнь моргнул и недоуменно спросил: — Как это понимать?
— Многое трудно объяснить сразу, позволь мне рассказать подробнее позже, — наставлял Ли Чангэн. — Пожалуйста, присмотри позже за Тайи-шибо. Я не хотел, чтобы он шел следом, а он сам прокрался сюда.
Если ситуация выйдет из-под контроля, ни в коем случае не давай ему подать голос.
Иначе может начаться битва Святых!
Услышав это, Юйдин-чжэньжэнь встрепенулся. Он нахмурился, сосредоточился и со всей серьезностью кивнул. Спрятав бумажного даоса поглубже в рукав, он быстрым шагом направился к своему прежнему месту.
Вернувшись, он тут же уставился на Тайи-чжэньжэня.
Тайи-чжэньжэнь, который как раз обсуждал каноны с Линчжуцзы через передачу голоса, невольно вздрогнул и повернул голову к Юйдину-чжэньжэню.
— Что ты на меня так смотришь?
— Хм…
Глаза Юйдина-чжэньжэня сузились, во взгляде промелькнула решимость.
Он внезапно атаковал, двигаясь молниеносно. Со скоростью, не дающей прикрыть уши2, он прижал Тайи-чжэньжэня к стулу и проворно нацепил на него личный артефакт!
Бессмертные посмотрели в ту сторону и увидели, как Тайи-чжэньжэнь дрыгает ногами, а Юйдин-чжэньжэнь придавливает его, при этом первый издает лишь невнятное «мычание».
У многих бессмертных дев покраснели лица; они подумали про себя, что мастера учения Цзечань ведут себя неподобающим образом, не считаясь с обстановкой.
Небесные воины и полководцы, хмурясь, качали головами, не понимая, почему Юйдин-чжэньжэнь вдруг решил усмирить Тайи-чжэньжэня…
Спустя мгновение Тайи сидел с растрепанными волосами, с заткнутым ртом и заблокированной силой бессмертного. Его руки и ноги были связаны магической веревкой, а на лице читалась полная отрешенность от жизни.
Теперь надежно.
Юйдин-чжэньжэнь с облегчением вздохнул, поправил растрепавшуюся одежду и уселся рядом с важным видом.
Эх, еще один день, когда он молча спас Великую Пустошь.
…
С того момента, как Юцинь Сюанья явилась, чтобы обвинить Жаньдэна, прошло меньше двух часов.
Юйди лично издал указ о проведении «допроса Небесного Дао» по делу о заговоре Жаньдэна против царства Юцинь много лет назад, то есть о начале официального расследования.
Юцинь Сюанья взяли под защиту Небесного двора и отправили отдыхать в стороне, чтобы она явилась позже, когда начнется формальный допрос.
Среди сил даосизма это дело касалось секты Дусяньмэнь, а также секты Даовэй.
Ли Чангэн в те годы всё запомнил предельно ясно. Патриарх-основатель секты Даовэй, Даовэйцзы, в тот день тоже появлялся и был тем, кто отдавал прямые приказы своей секте.
Этот Даовэйцзы и был ключом к делу.
Поэтому Ли Чангэн, получив позволение Юйди, отправил Цзинь Пэна во главе десятка небесных полководцев — не беря с собой солдат — во Дворец Юйсу, чтобы пригласить этого основателя секты Даовэй в Небесный двор для дачи показаний.
При этом Ли Чангэн выдал охранную грамоту: если Даовэйцзы не станет лгать в Небесном дворе, ему не будет грозить ни малейшая опасность, и Небесный двор отнесется с пониманием к его затруднительному положению.
В то же время еще два отряда отправились в государство Шан на континенте Наньшаньбучжоу и в секту Дусяньмэнь.
Они должны были добровольно просить у Шан Цзюня манифест Императора людей, который стал бы официальным иском правителя.
Юйди изначально хотел, чтобы Император людей сам поднялся на небеса, дабы попутно прославить величие Небесного двора.
Однако, во-первых, он боялся, что у Императора людей возникнет желание обрести бессмертие, что невыгодно в текущей ситуации, а во-вторых, это заняло бы слишком много времени. Намного быстрее было передать наставления через сон.
Конечно, важнее всего было то, что манифест — это надежнее.
Манифест Императора людей окажется в руках Юцинь Сюаньи, предка императорского рода, что было вполне разумно и естественно.
Перед уходом Цзинь Пэна Ли Чангэн не давал долгих наставлений, но пока тот был в пути, бумажный даос нашептывал ему в ухо инструкции.
Удастся ли «пригласить» Даовэйцзы — вот решающий фактор того, получится ли сегодня успешно прижать Жаньдэна к ногтю.
Цзинь Пэн, разумеется, не смел проявлять небрежность, запоминая всё сказанное наставником, и повел небесных полководцев обратно ко Дворцу Юйсу.
Гора Куньлунь сегодня была по-настоящему оживленной.
Тройное посещение Дворца Юйсу небожителями Небесного двора стало «великим событием» в местах сбора свободных практиков Куньлуня.
К счастью, это место находилось слишком близко к Дворцу Юйсу учения Цзечань, и никто не смел открыто критиковать их. Однако по мере распространения новостей поползли самые разные толки.
Одни говорили, что учение Цзечань намеренно уступает, не желая конфликтовать с Небесным двором.
Другие утверждали, что это знак возвышения Небесного двора и что эпоха Шести Святых близится к закату.
В подобных великих делах мирового масштаба никогда не было недостатка в «авторитетах» с невысоким уровнем совершенствования, но широким кругозором, которые «указывали на горы и реки», анализируя выгоды и потери, а затем делали выводы, не имеющие никакого отношения к их повседневной практике.
В целом, изменения в общественном мнении укладывались в расчеты Ли Чангэна.
Поскольку адепты учения Цзечань в обычное время не навлекали на себя ненависть и вели себя тише по сравнению с последователями учения Цзе или приверженцами Западного учения, желающих посмеяться над ними сейчас было не так много.
Тем временем Цзинь Пэн прибыл во Дворец Юйсу. Чи Цзинцзы и несколько других из двенадцати Золотых Бессмертных учения Цзечань ждали на облаке.
Согласно указаниям Ли Чангэна, Цзинь Пэн прямо изложил цель визита, подробно рассказал о том, как род Юцинь подал жалобу на Жаньдэна перед ликом Юйди, и особо подчеркнул, что род Юцинь — это род нынешнего Императора людей…
Чи Цзинцзы с обеспокоенным лицом попросил Цзинь Пэна не горячиться, а сам развернулся и полетел на заднюю гору.
Вскоре Чи Цзинцзы вошел и вышел из дворика Трех Друзей, после чего отправился в один из уголков Дворца Юйсу, привел оттуда Даовэйцзы и по дороге вполголоса дал ему несколько советов.
Хотя Даовэйцзы и считался сильным мастером, обнаружив, что из-за старых долгов он оказался втянут в борьбу величайших сил мира, он мог лишь горько усмехаться.
Цзинь Пэн упомянул об указе о помиловании, что было весьма прозрачным намеком.
Даовэйцзы на это мог лишь горько вздохнуть, однако твердо решил: прибыв в Небесный двор, он первым же делом тайно спросит совета у Дашисюня Гуанчэнцзы о том, как ему поступить.
Он был лишь мелким бессмертным великого учения и не смел произнести ни слова без спроса.
В то же время во дворике Трех Друзей на кресле-качалке под деревом…
Прилегший здесь даос средних лет слегка вздохнул. Из-за дерева вышел старый даос с радостным лицом в форме персика, белыми волосами и бровями, с добрым взором — это был Бессмертный Старец Южного Полюса.
— Наставник, шиди Чангэн, кажется, немного превзошел ваши ожидания.
— Этот «девять и восемь десятых» действительно подкинул учителю сложную задачу. Расклад, который готовился несколько кальп, боюсь, будет разрушен на добрую треть.
— Не сказать ли ему прямо, что мы за спиной строим козни против Западного учения?
— Не стоит, — Юаньши Тяньцзунь махнул рукой. — Ступай в Небесный двор. Если сможешь спасти его — спаси, не сможешь — ну и ладно.
У него свой способ защищать врата даосизма, а у учителя — свои соображения о том, как продлить существование нашего учения.
— Пока его сердце обращено к учению Дао, пусть суетится как пожелает. Если я, как наставник, стану считаться с ним, не высмеет ли меня младший соученик Тунтянь, сказав, что у наставника вовсе нет великодушия?
— У Чангэна чистые корни и глубокое благословение, он умеет быть гибким и осмотрительным. Мне, бедному даосу, он тоже весьма по душе.
С этими словами святой тихо рассмеялся и добавил:
— Причины и следствия, каждый глоток и каждое зернышко1 — если он испортит этот ход бедного даоса, то в будущем ему самому придется искать способ стать заменой.
— Он и сам понимает эту истину, и раз уж он столь настойчив, пусть поступает как знает.
— Если в этой Великой катастрофе станет хоть немного спокойнее, это будет весьма недурно.
- и-инь-и-чжо (一饮一啄, yī yǐn yī zhuó) — образное выражение, означающее, что всё в жизни, даже самое незначительное, предопределено судьбой. ↩︎
- со скоростью, не дающей прикрыть уши (迅雷不及掩耳之势, xùn léi bù jí yǎn ěr zhī shì) — действовать с молниеносной быстротой, застать врасплох. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
