Син У всегда считал, что девчонки — это ходячие неприятности. Он никогда не обращал на них внимания, и ни одна не осмеливалась вести себя с ним бесцеремонно. Но сейчас, глядя на пьяную Цин Е, Син У вдруг не смог просто оттолкнуть её.
Он колебался пару секунд, но всё же обхватил её за талию и перенёс в комнату. Ладонь обжигало, а тонкая талия, казалось, была такой хрупкой, что стоило чуть сильнее сжать, и она переломится. В его сердце зародилось странное, доселе неведомое чувство.
Цин Е у него в руках пробормотала:
— Плохо…
Син У усмехнулся:
— А только что строила из себя героиню. Пить не умеешь, а туда же. Твоё «лицо» у нас ничего не стоит, в следующий раз не делай глупостей ради приличия.
Син У уложил её на кровать, снял туфли и, приподняв за щиколотки, закинул ноги на постель. Цин Е была удивительно красивой: когда она открывала глаза и спорила, от неё исходило сияние, но стоило ей уснуть — и она становилась тихой и покладистой. В этом её бесчувственном состоянии, пока она лежала на кровати, таился некий запретный соблазн.
Взгляд Син У стал тяжёлым. Он быстро поднялся и обошёл кровать, чтобы включить кондиционер, а затем натянул на неё одеяло. Но тут Цин Е, до этого лежавшая неподвижно, перевернулась и, указав на кучу одежды у кровати, сказала:
— Это нужно постирать.
— …
Если бы она не была пьяна, Син У точно бы влепил ей щелбан. Он ей что, прачка? Вошла во вкус, раздавая указания? И ведь ни капли стыда.
Син У в сердцах подпёр бока руками и посмотрел на неё. Длинные ресницы были опущены, розовая щека смешно примялась к подушке — вылитый младенец. Точнее, огромный младенец.
Син У вздохнул и подошёл к кровати. Ну и дела: всего два дня прошло, а тут снова целая гора. Она эту одежду носит или ест?
Когда Син У наклонился, чтобы всё собрать, Цин Е сквозь полусон заметила какое-то мелькание. Она приоткрыла глаза и увидела обтянутые узкими джинсами ягодицы.
— Упругий… — пробормотала она.
Син У вздрогнул и обернулся:
— Что ты сказала?
Цин Е с закрытыми глазами выдавила одно слово:
— Зад.
И даже выставила из-под подушки большой палец.
У Син У перехватило дыхание от возмущения. Эта девчонка… она что, заигрывает с ним?
Убедившись, что она больше не шевелится, Син У спустился с вещами вниз. Он прибрал остатки ужина, вымыл посуду, а затем принялся за одежду Цин Е. Тусклый желтоватый свет падал на его резкие черты лица. Совершенно бесстрастный обычно, он вдруг усмехнулся, глядя на мягкую нежно-голубую ткань в своих руках. Видно, бес попутал. С чего это он, Син У, взялся стирать вещи какой-то девчонке? Даже если его братьям выколоть глаза, они бы и то в такое не поверили.
Закончив со стиркой, он выжал вещи и поднялся наверх. Цин Е уже глубоко спала, мерно дыша. Одеяло она полностью скинула. Син У, стараясь не шуметь, поставил таз, одной рукой потянул на неё край одеяла, развесил одежду на сушилку у окна, прибавил температуру на кондиционере и направился к двери.
Дойдя до лестницы, он вспомнил, как она жаловалась на тошноту. Опасаясь, что ночью ей станет плохо, он решил не уходить и просто завалился на диван.
Однако когда Цин Е проснулась на следующее утро, Син У уже не было дома. Голова раскалывалась — она редко пила так много. Она была уверена, что он ушёл ещё вечером, и ничего толком не помнила.
Из-за похмелья Цин Е всё утро чувствовала себя разбитой, поэтому провалялась наверху и спустилась только к обеду.
Хуанмао и Панху снова вернулись вместе с Син У. Глядя на них, Цин Е подумала, что эта троица — как «три сапожника»1, вечно околачиваются вместе, будто им заняться нечем.
И она была права: если Син У приходилось разрываться на два фронта, то остальным двоим действительно было нечего делать.
Хуанмао, завидев Цин Е, расплылся в улыбке:
— Сестрёнка, слыхали, ты вчера перебрала? Буянила?
Цин Е опешила и посмотрела на Син У. Тот, будто и не слыша ничего, продолжал кормить найнай. Цин Е неуверенно спросила его:
— Я вчера на кого-то сорвалась?
Только тогда Син У медленно поднял на неё взгляд и переспросил:
— Не помнишь, что ли?
«Твою мать, издеваешься? Помнила бы — не спрашивала».
На губах Син У заиграла едва уловимая, загадочная усмешка, от которой Цин Е стало не по себе. Она смутно припоминала, что вроде бы наговорила Син У какой-то чепухи на повышенных тонах, и это даже принесло ей облегчение — утром она чувствовала себя гораздо лучше. Но что именно она кричала и выкидывала ли что-то ещё, она вспомнить не могла.
Хуанмао подлил масла в огонь:
— Да ничего, сестрёнка, мы все свои. Если ты нами и воспользовалась, мы не в обиде.
Лучше бы он промолчал. Цин Е вскинула на него взгляд и… покраснела.
Она покраснела, потому что воспитание не позволяло ей вести себя настолько непотребно. Если она действительно вчера буянила, то сейчас ей впору было пойти и убиться об стену.
Поэтому Цин Е быстро наложила себе еды и убежала в кухню. В её взгляде читалось явное смущение.
Как только она ушла, Хуанмао не на шутку разволновался. Схватившись за сердце, он выдал череду возгласов «вот чёрт» и возбуждённо затараторил:
— Видали? Видали? Сестрёнка только что покраснела из-за меня! Засмущалась и убежала, даже в глаза посмотреть побоялась. Беда, после вчерашнего она в меня влюбилась!
Он притянул к себе Панху за плечи:
— Панху, ты же видел? Видел, как она покраснела?
Панху почесал затылок:
— Мо… может, ей просто жарко стало?
— Какое «жарко», дубина! Мамочки, кажись, у меня начинаются первые серьёзные отношения!
- Три вонючих сапожника (三个臭皮匠, sān gè chòu pí jiàng) — часть поговорки «три сапожника превзойдут Чжугэ Ляна», означающая, что группа заурядных людей, объединившись, может найти решение не хуже мудреца. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
