— Сяо Лу, подожди, давай поговорим позже, мой Инь-шушу вернулся, — Бай Синсянь вышел из походного дворца, готовясь принять истинный облик, чтобы тянуть повозку.
Инь Чжанли жестом остановил его и сначала обратился к Лу Сицяо, который находился внутри:
— Сейчас я возвращаюсь в город Пиань, чтобы спасти Сян-гунян. Путь полон опасностей, ты пойдешь?
— Конечно, пойду! — Лу Сицяо с самого начала не хотел уходить, но Сян Хайкуй сказала, что он будет только мешать, поэтому он и ушел.
Инь Чжанли кивнул:
— Хорошо. Что бы ни случилось в дальнейшем, ни ты, ни Сяо Бай не должны вмешиваться. Ваша задача — только встретить Сян-гунян.
— Идет, — Лу Сицяо не знал, что именно они задумали, и не спрашивал. — Отныне я во всем слушаюсь Бай-сяогэ.
Бай Синсянь сильно нервничал:
— Инь-шушу, мы выступаем раньше срока?
Инь Чжанли коротко подтвердил и снова наставил Бай Синсяня:
— Слушай меня. Если ситуация станет критической, яви пламя преисподней, которое я тебе дал. Используй его только в самый опасный момент.
— Хорошо, — Бай Синсянь выжил в Малом Цзяньму именно благодаря этому сгустку пламени. — Но…
Бай Синсянь знал, что его дядя в последнее время был загружен делами по горло, и не смел его беспокоить. Лишь услышав упоминание о пламени, он поспешил высказать свои сомнения:
— Вы посмотрите, что происходит с моим пламенем преисподней…
Он протянул руку к Инь Чжанли ладонью вверх. Духовная энергия забурлила, постепенно сгущаясь в язычок пламени.
— Оно снова сменило цвет.
Это было семя пламени преисподней, подаренное Инь-шушу для спасения жизни. Оно было заложено в его тело с самого детства и поначалу было красным, словно цветы пиань. Более двухсот лет назад, когда Бай Синсянь сменил облик зверя на человеческий и использовал пламя, чтобы укрыться от небесного грома, он обнаружил, что оно стало бледно-золотым. Ранее в Малом Цзяньму оно внезапно вырвалось наружу, превратившись из бледно-золотого в чисто-золотое.
Бай Синсянь оскалился, показав два своих золотых передних зуба:
— Это из-за меча Тянь Бао? Энергия сокровищ, которые поглотил Тянь Бао, повлияла и на семя пламени в моем теле?
Инь Чжанли пристально посмотрел на огонек, коснулся длинными пальцами сердцевины пламени и бросил на него взгляд:
— С тех пор как ты обрел разум, я велел тебе каждый день выделять по пол-шичэня1 на практику «Техники сосредоточения духа». Эти десять лет, пока я был в беспамятстве, ты, вероятно, не занимался ни дня?
Бай Синсянь вздрогнул под его нечитаемым взглядом, поспешно убрал пламя и, сложив руки в приветствии, взмолился о пощаде:
— Сяо Баю редко удавалось лениться…
Инь Чжанли положил руку ему на плечо:
— Тебе уже пятьсот лет, а не пять. Неужели мне нужно брать плеть, чтобы ты выполнял уроки? Ты во всем полагаешься на меня. Если бы я, погрузившись в сон, не проснулся, то что бы ты делал?
Сердце Бай Синсяня сжалось, и он с глухим стуком упал на колени. Раньше он тоже ленился, но Инь-шушу в худшем случае лишь прищуривался, одаривая его взглядом, велящим убираться с глаз долой и размышлять о своих поступках. Он никогда не отчитывал его так строго, и в его голосе даже промелькнуло разочарование, что привело Бай Синсяня в ужас:
— Инь-шушу, Сяо Бай виноват, Сяо Бай больше не посмеет!
***
Сян Хайкуй последовала за Цзинжанем из внутреннего города обратно к Двенадцати дворцам. По пути на них напали еще семь раз. Нападавшие принадлежали к самым разным странным расам — с разным цветом кожи, разным строением черт лица, но всех их объединяло стремление принять человеческий облик. Говорили, что человеческий облик изначально был формой богов. Из этого она уже могла понять, что Небесный клан хочет истребить клан Шаньхай вовсе не из-за их грубости и неуважения к Дицзюню.
Хотя Цзинжань остался цел и невредим, после нескольких волн такой жатвы опыта он был изрядно истощен. Утомленный, он не стал медитировать, а отправился в свои покои отдыхать. Перед этим он вызвал Минцзюня и правителей Двенадцати дворцов, чтобы устроить им выговор.
— Цзинь Ин, когда правил мой старший брат, я и помыслить не мог о том, чтобы отправить кого-то лазутчиком в мир мёртвых.
Цзинь Ин вместе с толпой высокопоставленных чиновников дружно опустили головы, слушая разнос.
Цзинжань продолжал:
— А теперь, даже если город Пиань не охраняется, эти убийцы пробрались в мир мёртвых совсем недавно. Неужели мир мёртвых превратился в решето?
Цзинь Ин склонил голову и сложил руки:
— Сейчас разломов и вправду слишком много, и всё по вине Инь Чжанли. Он слишком хорошо знает мир мёртвых, от него невозможно защититься. Стоит заделать брешь здесь, как она появляется там…
Цзинжань холодно прервал его:
— Значит, вы решили просто опустить руки и ничего не исправлять?
Цзинь Ин посмотрел на человека позади себя. Правитель дворца Золотой Жабы, отвечающий за казну, с горечью произнес:
— Дицзюнь, даже самой искусной хозяйке не сварить кашу без риса. У вашего покорного слуги просто нет иного выхода…
В мире мёртвых сейчас не было денег. Сокровищница, копившаяся десять тысяч лет, была дочиста обобрана Инь Чжанли. Теперь, едва удается что-то накопить, он снова это крадет. Собрать деньги просто невозможно.
Сян Хайкуй стояла в стороне, буквально поедая дыни и наблюдая за спектаклем2. Цзинжань, заметив уголки её губ, приподнятые в усмешке, почувствовал, что теряет лицо, и велел всем разойтись.
Когда он отослал слуг и в покоях остались только они вдвоем, снова раздался тот голос — полное демонической сущности искушение Тянькуана.
Сян Хайкуй не дала ему и шанса, мгновенно подавив его:
— Тянькуан, я слышала от учителя, что твой клан был истреблен, твоя жена и дети трагически погибли, и вся твоя жизнь была полна одиночества. Когда в конце ты превращался в дракона, ты прозрел небесную судьбу и понял, что всё это было лишь ради её свершения. Ты решил пойти против небесной судьбы и разбился насмерть о гору Тяньдао. Это правда? Но почему я совсем этого не чувствую? Неужели ты слишком долго вращался в мире людей, пропитался дымом и огнем людского мира и теперь только и делаешь, что увлеченно ешь дыни и смотришь спектакли?
Тянькуан задрожал в футляре, крайне разгневанный, словно говоря: «Я просто сочувствую нашему положению и хочу, чтобы мы оба быстрее выросли и больше так не страдали!»
Сян Хайкуй ответила:
— Ты говоришь так, будто мы выросли, твердо стоя ногами на земле. От момента распечатывания до нынешнего седьмого уровня — сколько шерсти ты содрал с Инь Чжанли? Какого черта ты перетрудился!
- пол-шичэня (半个时辰, bàn gè shíchén) — китайская единица времени, равная одному часу. ↩︎
- поедать дыни и наблюдать за спектаклем (吃瓜看戏, chī guā kàn xì) — китайская идиома, означающая позицию праздного наблюдателя, который с интересом следит за чужой драмой или сплетнями. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
