Но его реакция запоздала всего на миг: Тянькуан пробил насквозь спину Сян Хайкуй и вонзился прямо в его грудь, пронзив его тело!
Один Тянькуан, один удар — два тела насквозь!
После того как клинок пронзил их, Сян Хайкуй позволила своей истинной ци свободно вытекать наружу, в то время как защитный золотой свет Цзинжаня сам устремился к ране, чтобы защитить её.
Восприятие боли у Цзинжаня было довольно притупленным, и в этот момент он испытывал скорее крайнее недоверие. Опустив голову, он не мог разглядеть пронзивший его грудь меч, а видел лишь её слегка приподнятое лицо.
Она стремительно превращалась в яо, её глаза налились кровью, с уголка рта стекала кровь, а на лице медленно проступала странная холодная усмешка.
— Не двигайся, безумная! Ты впала в одержимость искажения ци!1
Видя, что она пытается вырваться, Цзинжань подавил её движение; от бурного прилива внутренней энергии из его рта тоже хлынула кровь.
Этот удар мечом в худшем случае принес бы ему лишь ранения, но она могла лишиться жизни. Он задействовал истинную ци, чтобы помочь ей запечатать рану, и только после этого можно было извлечь клинок.
— Обидно? Теперь мы с тобой насажены на один стержень, как засахаренные ягоды боярышника2, ты, должно быть, очень хочешь прихлопнуть меня одним ударом ладони? — Сян Хайкуй не сопротивлялась, позволяя ему исцелять её. — Но ты не можешь дать мне умереть и не можешь тяжело ранить меня. Иначе две чистые энергии внутри моего тела перестанут сливаться воедино. И если этот замысел рухнет, чем же ты тогда будешь противостоять Инь Чжанли?..
Кто еще мог подстроить это? Только он.
— Это из-за той сладости, которую ты дал мне по пути в город Биань, верно? — Бдительность Сян Хайкуй всегда была на высоте: прежде чем съесть что-либо, она проверяла это с помощью ци меча.
И только перед тем леденцом на палочке она потеряла бдительность.
Она была готова указывать на небо и клясться солнцем, что не испытывала тогда ни малейшего подозрения!
Она привыкла выбирать конфеты из осколков стекла, но и подумать не могла, что однажды сладость, попавшая в её желудок, превратится в нож!
— А потом ты велел мне следовать за тобой в Зал Питания Души, тоже ведь ради того, чтобы с помощью Воды Питания Души ускорить слияние двух чистых энергий в моем теле?
К концу расспросов голос Сян Хайкуй стал пронзительно-резким:
— Значит, вот оно какое — то самое оружие, связанное со мной, о котором ты говорил?!
— Кто тебе рассказал! — кровь из уголка рта Цзинжаня текла все сильнее, окрашивая плечо её синего тюлевого платья в гранатовый цвет.
С мрачным лицом он удерживал её и одновременно продолжал исцелять рану, совершенно не заботясь о себе. Процедив сквозь зубы, он произнес:
— Я же говорил, что ты не почувствуешь боли! Как только слияние завершится успехом, я извлеку это так, что ты даже не узнаешь!
Использовать в качестве проводника проклятия, чтобы соединиться с духовной обителью Инь Чжанли и выведать, где находится божественное орудие!
— Ты думаешь, я не почувствую боли?! — вне себя от ярости выкрикнула Сян Хайкуй и влепила ему пощечину. Из-за превращения в яо её ногти стали острыми, и на его лице мгновенно проступили кровавые царапины.
— Ты… ищешь смерти! — боль медленно настигла его, заставив Цзинжаня содрогнуться. Видя, что жизненная сила, обретенная им ценой преодоления небесного бедствия, рискует угаснуть, он пришел в ярость.
Его духовная энергия рушилась, в то время как безумная ярость Сян Хайкуй от того, что она пронзила мечом самого Дицзюня, взлетала все выше и выше.
Тянькуан разом преодолел восьмой уровень, а вслед за его жаждой убийства с грохотом прорвался на девятый!
На какой-то миг он оказался скован Тянькуаном:
— Ты думаешь, со своими жалкими крохами мастерства сможешь ранить меня? Мечтай!
Он уже собирался сокрушить её сознание силой духа, но в миг, когда их взгляды встретились, Цзинжань оцепенел.
Если тогда, при расставании с Землей, её взгляд, когда она бросилась обнимать его, запечатлелся в его памяти…
…то нынешний взор, полный отчаяния, подобно мечу Тянькуан, поразил его прямо в сердце.
Чем тяжелее было это отчаяние, тем глубже была надежда, угасшая в ней.
Прежде Цзинжань совершенно не понимал, насколько глубока была её привязанность, и никак не ожидал, что сможет прочувствовать её через это отчаяние.
Для неё он, должно быть, долгое время оставался единственным уличным фонарем.
Нет, целым рядом фонарей.
Да так, что теперь, заглядывая в глубину её глаз, он словно видел бесконечную раскисшую от грязи тропу, на которой один за другим гасли фонари, и эта грязная дорога медленно погружалась во тьму.
Воспользовавшись его замешательством, Сян Хайкуй крепко стиснула зубы. Безумная ярость хлынула обратно в её тело. Заведя руку назад, она выдернула Тянькуан, схватила Цзинжаня за плечо и нанесла ему еще один удар!
— Старший сокурсник, запомни хорошенько: я ничья слабость! Ты можешь не помнить моего имени, но мой меч ты обязан запомнить навсегда!
Их кровь смешалась, заливая все вокруг. Цзинжань с силой перехватил её окровавленную руку, сжимавшую рукоять, и процедил сквозь зубы:
— Уйми силу! Ты одержима искажением ци!
— Одержима искажением ци? Да я мыслю яснее, чем когда-либо в жизни! — Сян Хайкуй, погрузившись в безумие, совершенно не чувствовала боли. Не сумев высвободить руку, она повернула рукоять меча, заставив Тянькуан провернуться в его животе.
Она холодно усмехнулась.
— Слабоват ты. Получил от меня два удара — и уже при смерти. А безумной ярости мне это прибавило лишь немногим больше, чем если бы я переспала с Инь Чжанли.
— До чего же ты дешев!
— Какое ничтожество!
Как только удары и насмешки прекратились, шкала прорыва к девятому уровню стремительно взлетела!
Она достигла вершины.
— Тянькуан, теперь ты понимаешь? Именно этим путем мы с тобой и должны идти!
- впасть в одержимость искажения ци ([走火入魔], [zǒu huǒ rù mó]) — термин в китайских практиках, означающий опасный сбой в циркуляции внутренней энергии, ведущий к безумию или смерти. ↩︎
- засахаренные ягоды боярышника ([糖葫芦], [tánghúlu]) — традиционное китайское лакомство, нанизанное на бамбуковую шпажку. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
