Сян Хайкуй не слышала его и сделала это не нарочно. Осторожно отдернув дрожащую руку, она сказала:
— Цяньбэй, вы знаете, почему Тянькуан так взбудоражен? Потому что он понимает: когда к вам вернется память, вы непременно меня убьете.
Инь Чжанли опустил глаза, глядя на носки своих сапог:
— Это моё добровольное решение. Я хочу сделать что-нибудь для гунян, чтобы отплатить за спасение моей жизни.
Какое еще, к лешему, спасение жизни? У Сян Хайкуй голова пошла кругом:
— Я же вам уже объясняла, вы путаете причину и следствие. Это я сначала вас разрубила, а уже потом спасла…
Инь Чжанли поднял голову:
— Удар был нечаянной ошибкой. А спасение — намеренным поступком.
Все, пропала. Сян Хайкуй посмотрела в его ясные и твердые глаза, в которых светилось то самое, присущее лишь юношам упрямство в духе «за спасение жизни мне нечем отплатить, так что в этой жизни я от тебя не отвяжусь». В душе она поняла: это конец.
Мало того что мазохист, так еще и одержимый.
Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и снова начала объяснять:
— Цяньбэй, ваше нынешнее состояние на самом деле сродни болезни…
— Я понимаю, — Инь Чжанли знал, что она хочет сказать, и попытался оправдаться. — Но я лишился лишь памяти, а не своей истинной сути. Прежде я, должно быть, обладал таким же характером. Возможно, он просто был скрыт за всем тем, что мне довелось пережить.
«Да уж конечно». Сян Хайкуй знала его недолго, но Бай Синсянь-то знал его достаточно.
Инь Чжанли придумал выход и торжественно произнес:
— Раз гунян так меня боится, я принесу клятву демона сердца. Если после возвращения памяти я причиню гунян вред, пусть я подвергнусь…
Мамочки! Сян Хайкуй поспешила остановить его, не давая договорить.
Он-то умом тронулся, а она еще нет.
Босс даже на такую фею, как Сян Тяньцин, не смотрел, отвергая бесчисленные брачные союзы, предначертанные самим Небесным Дао.
И он посмотрит на неё?
Для Босса воспоминания об этом времени наверняка станут позорным столбом1. Человеку нужно здраво оценивать себя и не терять голову от того, что его сейчас превозносят.
Конечно, она не страдала от низкой самооценки. Просто Босс был её благодетелем, и она не могла отплатить за добро злом.
Раз убедить его никак не получалось, Сян Хайкуй сменила тактику:
— Цяньбэй, моё сердце уже занято другим.
Губы Инь Чжанли дрогнули, и он, как и ожидалось, перестал настаивать.
Сян Хайкуй облегченно вздохнула и снова уселась, скрестив ноги.
Инь Чжанли сказал ей в спину:
— Сян-гунян, не пойми превратно. Я лишь беспокоюсь о твоей завтрашней битве не на жизнь, а на смерть, и у меня нет никаких скрытых мотивов…
Его голос звучал немного сбивчиво; он ужасно боялся, что она не поверит и сочтет его подлецом с грязными помыслами.
Сян Хайкуй поспешно кивнула:
— Я понимаю.
Раздался громкий шлепок.
Тянькуан рухнул на землю. Он не просто лежал пластом, а источал красное сияние, словно от ярости.
Скоро предстояла решающая битва, и Сян Хайкуй хотела было его успокоить, но заметила, что уровень безумного намерения на шкале начал падать.
Что это? Он ей угрожает? Сян Хайкуй и сама вдруг вспылила.
Учитель говорил, что мечник и его меч должны притереться друг к другу. В процессе этой притирки, особенно после того, что случилось только что, она поняла: Тянькуан ведет себя слишком деспотично.
Да, она — никчемная слабачка и вынуждена полагаться на него, но кто здесь хозяин, а кто слуга? Не перепутали ли они роли?
Каким бы могущественным ни был божественный меч, в конечном счете человек управляет мечом, а не меч человеком!
— Не собираешься больше быть со мной, да? — Она гневно уставилась на Тянькуан.
Тянькуан подпрыгнул на земле и снова упал с грохотом, выпуская клубы черного дыма, словно паровоз: «С такой дурой каши не сваришь, разбегаемся!»
Она выругалась:
— И не мечтай! Пока я жива, ты от меня никуда не денешься!
Тянькуан с грохотом запрыгал по земле, точно капризный ребенок, устроивший истерику.
Инь Чжанли посмотрел то на одну, то на другую, беззвучно пошевелил губами, глядя в спину Сян Хайкуй, но проглотил готовые сорваться слова и подошел к бушующему мечу.
Он нагнулся и поднял Тянькуан. Клинок дрожал, явно пребывая в неистовой ярости.
Инь Чжанли зажал лезвие двумя пальцами. Бусины на его запястье засияли светом милосердия и праведности, когда он провел рукой от эфеса к самому острию.
— Малыш Тянькуан, тебе же нравится, когда она безумствует, верно?
— Подумай сам: сейчас ты — её единственная опора, но она осмеливается противостоять даже тебе. Разве это не высшее проявление безумия?
Под двойным воздействием Тянькуан действительно начал постепенно успокаиваться.
Угасание безумного намерения прекратилось, и шкала мгновенно скакнула далеко вперед.
Сян Хайкуй опешила. Она наблюдала, как Инь Чжанли с мечом в руках подошел к ней, опустился на одно колено и с улыбкой протянул ей оружие:
— Сян-гунян тоже не стоит сердиться. Мечи как люди: чем больше таланта, тем сложнее нрав. Вам просто нужно время, чтобы притереться…
Сян Хайкуй взяла меч, чувствуя себя как-то странно.
Только что их отношения напоминали попытки свахи свести неподходящую пару. Но в мгновение ока все превратилось в ссору родителей, в которую вмешался ребенок, чтобы размешивать жидкую грязь2?
- позорный столб (耻辱柱, chǐrǔ zhù) — символ крайнего бесчестия и публичного унижения. ↩︎
- размешивать жидкую грязь (和稀泥, huò xī ní) — пытаться примирить спорящие стороны, сглаживая противоречия без выяснения истины. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
