Информационное неравенство — вещь жестокая, и пример Ся Цзыюй тому подтверждение.
Тан Чунлэй сейчас как раз угодил в это заблуждение.
Он знал лишь, что его второй дядя Тан Хунэн теперь стал мэром города Пэнчэн и перед ним открываются блестящие перспективы.
Знал он и о том, что два года назад дядя снова женился.
Знал, что его новая вторая тетя — индивидуальный предприниматель.
А дочь этой новой тети — девушка весьма способная, хорошо училась и поступила в университет Хуацин.
Все это Тан Чунлэй узнал благодаря тому, что поддерживал связь с бывшим секретарем Пэном и нынешним секретарем Лаем. Но будь то пошедший на повышение секретарь Пэн или с трудом закрепившийся подле Тан Хунэна секретарь Лай — оба они, несомненно, были тертыми калачами.
И в служебных, и в личных делах они лишь прислуживали руководителю, и их отношение к тем, кто пытался к нему приблизиться, целиком зависело от позиции самого лидера. Учитывая отношение Тан Хунэна к родне из деревни, секретари Пэн и Лай не стали бы задирать нос перед Тан Чунлэем — все-таки родной племянник начальника. Но надеяться, что эти двое выложат ему всё как на духу, было не более чем пустой мечтой!
Поэтому сведения Тан Чунлэя о Ся Сяолань были крайне скудными. Он и не подозревал, что перед ним стоит та самая «директор Ся», которая совсем недавно наделала шуму в Гонконге и заставила семью Лу жалобно пищать от бессилия.
Что же он знал?
Знал, что Ся Сяолань прилежна в учебе и только что вышла замуж за человека, с которым встречалась несколько лет.
Ее муж был офицером.
Довольно молодым.
Немногословным, смуглым, высоким — с виду крепкий боец.
Тан Чунлэй определил Чжоу Чэна в категорию молчаливых типов.
Но и к нему он присматривался с особым вниманием.
Он полагал, что его второй дядя ни за что не позволил бы падчерице выйти за простого солдафона, каким бы бравым тот ни выглядел.
Ведь Ся Сяолань была слишком красива.
К тому же у нее было блестящее образование.
А если прибавить к этому должность дяди…
Ся Сяолань вполне могла бы выйти за сына высокопоставленного кадра, и выдать ее за обычного человека было бы просто расточительством!
Догадки Тан Чунлэя насчет Чжоу Чэна были довольно точными, по крайней мере, он угадал его происхождение…
А вот Ся Сяолань он недооценивал.
Это было узколобое, субъективное предубеждение — ему просто никогда не доводилось встречать по-настоящему выдающихся женщин!
Видя доброжелательность Ся Сяолань, Тан Чунлэй еще больше воодушевился. Будучи тридцатилетним мужчиной, он оказался натурой чувствительной и то и дело пускал слезу:
— Сяо Ся, твои слова попали мне прямо в сердце. Мой отец до самой смерти жалел, что такая большая семья распалась. Но характер у него был упрямый, он не мог заставить себя попросить прощения у второго дяди… Эх, прошлого не воротишь. Мне самому стыдно за то, что родители сделали со вторым дядей. Сейчас я лишь хочу узнать, где находится моя Тан Сяогу, и сделать всё возможное, чтобы загладить эту вину.
Ся Сяолань вторила его вздохам.
Чжоу Чэн, как зять Лао Тана, счел своим долгом пригласить родного племянника тестя на обед, и они втроем зашли в первый попавшийся ресторан.
Тан Чунлэй вел себя крайне осторожно. И хотя Ся Сяолань была всего лишь падчерицей его второго дяди, а Чжоу Чэн, этот «новоиспеченный зятёк», не казался слишком уж сообразительным.
Но что поделать, если между вторым дядей и родней пролегла пропасть, а чувства к новой жене, судя по всему, были крепкими? Естественно, статус падчерицы был выше, чем его собственный — статус родного племянника. Поэтому перед Чжоу Чэном Тан Чунлэй тоже не мог важничать. Как взрослый человек с десятилетним трудовым стажем, Тан Чунлэй считал, что сегодня держался отлично, четко изложив все детали, которые помнил.
— Брат Чунлэй, давай будем на связи и объединим усилия в поисках Тан Сяогу. Думаю, будет лучше, если мы расскажем всё дяде Тану только тогда, когда найдем хоть какие-то полезные зацепки. Брат Чунлэй, что ты об этом думаешь?
Чжоу Чэн пожал руку Тан Чунлэю, и тот, чьи глаза еще были влажными от слез, заметно опешил.
Но тут же энергично закивал:
— …Ты прав. Сначала найдем человека, а когда появятся улики, тогда и скажем второму дяде — сделаем ему сюрприз.
Чжоу Чэн улыбнулся, и молодая чета попрощалась с Тан Чунлэем.
В глазах Тан Чунлэя он, должно быть, выглядел простаком.
На самом же деле Чжоу Чэн всё это время беспристрастно наблюдал за Тан Чунлэем и анализировал его слова.
Как только тот ушел, супруги наконец смогли обменяться впечатлениями, и образ «глуповатого солдафона» мгновенно испарился:
— Этот племянник дяди Тана слишком скользкий. Говорит неискренне, и в нем сильна жажда наживы.
По мнению Чжоу Чэна, брат и невестка Тан Хунэна были даже лучше: они совершили подлость, но хотя бы стояли на своем и не извинялись — если уж быть плохим, так до конца.
А этот Тан Чунлэй хотел восстановить родственные связи, ведомый лишь корыстным интересом.
Ся Сяолань же считала, что в этом нет ничего особенного:
— Где ты видел столько кристально честных родственников, жаждущих признания? У дяди Тана сейчас такой пост, что даже посторонние люди ищут с ним связей, что уж говорить о родне. Желание опереться на его поддержку вполне естественно… Если этот человек действительно сможет помочь, думаю, дядя Тан не станет его отталкивать.
Корысть есть у всех, и у Ся Сяолань тоже. Иначе зачем бы она в свое время, отбросив стыд, караулила Тан Хунэна у дороги?
И старательно снабжала его деревенскими деликатесами.
Просто у нее был богатый опыт, и она знала меру в таких делах, не вызывая у людей неприязни.
В этом, пожалуй, и заключалось различие между Ся Сяолань и Чжоу Чэном: Чжоу Чэн и сам много трудился, но у него с рождения была опора и пути к отступлению.
Ся Сяолань же приходилось всего добиваться самой.
Как там говорится? «Конец моего двадцатилетнего пути — лишь твоя стартовая точка при рождении». Все дороги ведут в Рим, но некоторые счастливчики там рождаются, что порой сильно бьет по энтузиазму тех, кто прокладывает себе путь сам.
Несмотря на схожесть взглядов на жизнь, они всё же не были единым мозгом. К счастью, они умели принимать различия друг друга. Молодожены единодушно сошлись на том, что Тан Чунлэй был неискренен.
У него самого не было сильного желания найти Тан Сяогу, да он и вовсе не верил, что это возможно.
Он просто хотел использовать это дело как предлог, чтобы смягчить отношения с Тан Хунэном.
Он хотел наладить связь со вторым дядей.
Вытащив на свет эту «рану» семьи Тан, о которой запрещено было упоминать, он просто пытался ею воспользоваться.
Это стало особенно очевидным в его непроизвольной реакции, когда Ся Сяолань и Чжоу Чэн предложили сначала найти зацепки, а уже потом рассказать всё Тан Хунэну.
Ся Сяолань еще раз тщательно проанализировала сказанное Тан Чунлэем:
— Ни единого изъяна, будто он заранее подготовил идеальные ответы.
Именно поэтому и ей, и Чжоу Чэну было не по себе — оба они были людьми крайне проницательными.
Чжоу Чэн взял ее за руку:
— Сначала я расспрошу людей. Дядя Тан, возможно, уже наводил справки, но мы проверим всё еще раз.
Свадебный отпуск Чжоу Чэна внезапно стал очень насыщенным.
Он повез Ся Сяолань в полицейский участок.
Ребенок потерялся на площади Тяньаньмэнь во время военного парада. Раз заявление подавалось, возможно, кто-то из сотрудников полиции тех лет еще что-то помнит.
Прошло двадцать девять лет, и само сохранение архивов того времени было уже удачей.
В полицейском участке, как ни странно, действительно помнили об этом деле:
— Ваша семья всё еще не оставила попыток найти человека?
— Товарищ, если бы и мы бросили поиски, то это было бы совсем…
Полицейский вздохнул:
— Но пять лет назад ваша семья уже перерыла всё вверх дном. Это обычное дело об исчезновении. Те сотрудники, что вели его тогда, уже давно на пенсии.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
