Хэ Цзиньюань долго стоял, заложив руки за спину, прежде чем сказал Чжэн Вэньчану:
— Продолжай блокировать уезд Цинпин, постарайся полностью искоренить соглядатаев мятежников. Зимой уровень воды в каналах падает, это как раз подходящее время для очистки от ила и песка. Вэньчан, когда дела в уезде Цинпин будут улажены, возьми людей и расчисти русло реки от Цзичжоу до Чунчжоу.
Если двигаться по воде, можно перевезти сколько угодно грузов.
Сердце Чжэн Вэньчана екнуло, он принял приказ и удалился.
В кабинете остался один Хэ Цзиньюань, когда дверь боковой комнаты отворилась и оттуда вышел старец с волосами белыми, как журавлиное перо, и кожей, подобной куриной. Он промолвил:
— Как думаешь, если этот по фамилии Вэй узнает, что ты так открыто повинуешься, а втайне противодействуешь, сколько дней жизни тебе останется?
Хэ Цзиньюань лишь ответил:
— Находясь на своем месте, следовать политике; исполняя должность, выполнять долг. Хэ не в чем себя упрекнуть перед народом Поднебесной, и этого довольно.
Старик покачал головой и усмехнулся:
— Когда старик в следующий раз заглянет к тебе выпить вина и сыграть в шахматы, надеюсь, ты всё еще будешь жив.
Хэ Цзиньюань проговорил:
— Буду ждать вашего визита в любое время, тайфу. Не знаю только, куда вы намерены отправиться дальше?
Одежда старца была в лохмотьях, седые волосы неряшливо заколоты деревянной шпилькой, а на поясе висела тыква-горлянка для вина. Он потянулся и сказал:
— Этот мальчишка Чансинь-ван то и дело подсылает людей в мою хижину, нарушая покой. Наскучило мне это, так что старик сначала побродит повсюду, посмотрит.
Хэ Цзиньюань опустил веки и произнес:
— А я-то думал, что тайфу покинул горы, прослышав о том, что хоу (хоу, титул) погиб на поле боя.
Старик хмыкнул:
— У этого старика способностей немного, но за всю жизнь я выучил лишь одного такого ученика. Тот, кто способен лишить его жизни, ещё не родился, иначе у него появился бы ещё один младший соученик.
Хэ Цзиньюань слушал слова старца, но лишь улыбался и молчал.
Тайфу Тао много лет назад оставил службу и ушёл на покой. После того как Чансинь-ван поднял мятеж, он многократно посылал людей на его поиски, говоря, что хочет пригласить его в советники, но на деле желал, чтобы тот обучал двух его сыновей.
Последняя фраза старика означала, что если он и возьмёт когда-нибудь нового ученика, то лишь того, чей талант превзойдёт способности Уань-хоу.
Видимо, те двое сыновей Чансинь-вана так и не приглянулись ему.
Хэ Цзиньюань спросил, прекрасно зная ответ:
— После битвы при Чунчжоу шицзы Чансинь-вана уже давно прозвали Маленьким Уань-хоу. Неужели тайфу и на него не обратил внимания?
Тайфу Тао с недовольным видом проворчал:
— Когда тому паршивцу было десять лет, руководство по игре в шахматы, по которому я его учил, умудрилось попасть в руки младшего сына Чансинь-вана. Как думаешь, что задумал Чансинь-ван?
Лицо Хэ Цзиньюаня помрачнело. «Маленький Уань-хоу»… неужели Чансинь-ван растит младшего сына по подобию Уань-хоу?
Когда в первый раз пропели петухи, Фань Чанъюй проснулась.
Едва только начало светать. Она в полузабытьи перевернулась на другой бок и с ужасом обнаружила, что постель пугающе холодная. От этого холода она мгновенно окончательно пробудилась.
Фань Чанъюй села в постели с растрёпанными после сна волосами, вспомнив, что прошлой ночью они точно легли в одну кровать с Янь Чжэном. Она подняла глаза и посмотрела на стол. Как и ожидалось, Янь Чжэн уснул прямо там, подперев голову рукой.
Судя по температуре этой стороны постели, он, скорее всего, всю ночь так и не ложился.
Чанъюй не могла точно понять свои чувства. Было ли это некое раздражение от того, что её добрые намерения приняли за ослиную печень и лёгкие1?
А следом она в растерянности подумала:
Пока она пребывала в раздумьях, человек, дремавший у стола, тоже проснулся от крика петухов. Встретившись взглядом с Фань Чанъюй, он на миг замер, а затем негромко спросил:
— Проснулась?
Фань Чанъюй кивнула и, почесав голову, сказала:
— Если бы я знала, что так будет, вчера вечером мы бы сразу вернулись в поселок, а так из-за меня ты снова всю ночь не спал.
Се Чжэн ответил:
— Ночью я ненадолго вставал, а увидев, что скоро рассвет, не стал снова ложиться.
Фань Чанъюй неопределённо отозвалась, не желая больше препираться с ним по этому поводу.
Это было просто делом сна, а раз он так решил — пусть будет по-его, в конце концов, не она всю ночь мёрзла без сна.
Позавтракав в доме Ван-бутоу, Фань Чанъюй забрала Юй Бао-эра и вместе с Се Чжэном вернулась в поселок.
Чаннин прошлую ночь спала у Чжао-данян; увидев возвращение Фань Чанъюй, она едва не расплакалась, но заметив Юй Бао-эра, постеснялась и сдержала слёзы.
Когда двое детей оказались вместе, они нашли друг в друге товарищей по играм и шумели так, что разве что не забирались на крышу разбирать черепицу2.
Единственным, что утешало Фань Чанъюй, было то, что Юй Бао-эр больше не вспоминал о поисках матери, а Чаннин, казалось, забыла про кречета.
В уезде Цинпин всё ещё действовало военное положение, так как власти ловили оставшихся сообщников разбойников, однако Ван-бутоу прислал к ней домой человека. Оказалось, уездный начальник втайне наградил её пятьюдесятью лянами серебра.
В тот день в усадьбе уездного начальника она сказала, что служит Ван-бутоу. Должно быть, уездный начальник, присвоив себе заслуги, решил таким образом привлечь людей на свою сторону и прислал награду.
Фань Чанъюй хорошо понимала пользу того, чтобы молча наживать богатство; слава ей была ни к чему, она лишь навлекает беды, куда надёжнее иметь при себе звонкое серебро.
Проводив стражников, Фань Чанъюй с улыбкой пошла в комнату прятать деньги и, столкнувшись с Се Чжэном, великодушно предложила:
— Поделим пополам?
То, что этот парень хотел провести между ними черту — одно дело, но идея, как снять осаду с уезда Цинпин, принадлежала ему, да и на городской стене он спас её, так что счета должны быть чистыми.
Се Чжэн чувствовал, что за эти два дня после возвращения Фань Чанъюй стала относиться к нему заметно холоднее.
Встречая его, она всё так же с улыбкой здоровалась, но явно ощущалось, что всё стало не так, как прежде.
Подавив в душе необъяснимое недовольство, он спросил:
— В гуаньфу знают, кто я?
Фань Чанъюй покачала головой:
— Я никому не говорила, кто ты. Уездный начальник хочет забрать все заслуги себе, он даже имени Ван-бутоу не упомянул, так что и о тебе по своей воле рассказывать не станет.
Она и сама не желала раскрываться, боясь мести той банды. Когда Янь Чжэн появился на городской стене, он даже надел маску, и Фань Чанъюй догадалась, что он тоже не хочет обнаруживать себя.
В конце концов, ссориться с чиновниками — значит навлекать на себя бесконечные неприятности.
Се Чжэн тогда произнёс:
— Эти награды получены тобой, с чего бы тебе делиться со мной?
Фань Чанъюй возразила:
— Разве была не твоя идея?
Се Чжэн опустил глаза:
— Уездный начальник наградил тебя не за то, что ты защитила городские ворота, а за то, что спасла его из беды и связала разбойников. Ко мне это не имеет никакого отношения.
Фань Чанъюй не смогла его переспорить. Забрав серебро, она ушла в комнату и через некоторое время вышла, неся охапку вещей:
— Ты и раньше говорил, что собираешься уходить, просто так совпало, что уезд закрыли, и тебе пришлось остаться ещё на несколько дней. Я постепенно подготовила для тебя кое-какие вещи. Возьми эти два наряда, будешь менять их в дороге. Эти туфли прошиты двойной нитью, они крепкие. Да, ещё я обменяла для тебя пятьдесят лянов на банкноту, так тебе будет удобнее…
Она говорила без умолку, напоминая старую мать, провожающую странствующего сына в далекий путь:
— Свидетельство о разводе по обоюдному согласию я тоже написала, осталось только, чтобы ты поставил отпечаток пальца.
Письмо о расторжении брака пишется лишь одной стороной, но развод по обоюдному согласию — дело иное. Это мирное завершение союза, и нужно, чтобы обе стороны подписали его и поставили отпечатки пальцев.
Та глухая обида, что копилась в груди Се Чжэна все эти дни, стала ещё нестерпимее, пока он слушал её слова.
Скрестив руки на груди, он некоторое время смотрел на неё, прислонившись к дверному косяку, а затем вдруг усмехнулся и едко бросил:
— Благодарю за труды, что ты так всё продумала.
Фань Чанъюй не стала с ним спорить, лишь добавила:
— В пути всё не так, как дома, лучше подготовиться как можно основательнее. Если в дороге случится беда, помочь тебе будет некому…
В сердце закипели непонятные чувства, и едкая усмешка сползла с лица Се Чжэна. Он отвёл взгляд на снег, лежавший на садовой стене, и внезапно спросил:
— А ты? Какие у тебя планы на будущее?
Фань Чанъюй усмехнулась:
— Разве ты не спрашивал уже? Если в уезде Цинпин и дальше будет спокойно, я собираюсь взяться за свинарник…
Фениксовые глаза Се Чжэна прикрылись наполовину:
— Я имею в виду, собираешься ли ты выходить замуж или снова возьмёшь чжуйсюя (чжуйсюй)?
Этот вопрос поставил Фань Чанъюй в тупик. Она положила вещи на стол, присела на ступеньку у двери и, глядя на грушевое дерево в саду, с которого облетели все листья, немного подумала и ответила:
— Семью-то создавать всё равно придётся. А уж выходить замуж или брать чжуйсюя — видно будет.
Се Чжэн вертел в руках маленький камешек, небрежно швыряя его в грушевое дерево и спугивая сидевших на нём птиц.
— Какие тебе нравятся? Если в будущем никто не захочет взять тебя в жёны и никто не пойдёт к тебе в чжуйсюй, я сам подыщу тебе кого-нибудь.
Фань Чанъюй, услышав его издёвки, невольно рассердилась:
— Уж точно не такого, как ты, с твоим несносным характером! С твоим-то злым языком лучше побеспокойся о том, что сам не сможешь найти себе нянцзы!
Се Чжэн уселся, подогнув одну ногу, и с едва уловимой, полунасмешливой усмешкой на губах произнёс:
— Я тоже на такой, как ты, не женюсь. Мне нужна нежная и добродетельная нянцзы, которая умеет вести хозяйство.
Фань Чанъюй мельком взглянула на его изысканный профиль, опустила глаза, криво усмехнулась и честно призналась:
— А мне нравятся образованные и статные. Чтобы побольше книг прочёл, был талантливым, скромным, с покладистым нравом и любил улыбаться. Моя нян (мама) ещё при жизни говорила, что я слишком шумная, и мне нужен кто-то рассудительный, кто присматривал бы за мной. Только тогда жизнь сложится.
В груди разлилась необъяснимая горечь. Фань Чанъюй подумала, что это, должно быть, из-за воспоминаний о матери.
Она продолжила:
— Как-никак мы столько времени вместе делили горе и невзгоды. Ты скоро уезжаешь, так не предрекай, что я никому не буду нужна. Лучше я пожелаю тебе взять в жёны нежную и добродетельную нянцзы, а ты пожелай мне найти статного и образованного ланцзюня (ланцзюнь)!
Се Чжэн ответил:
— Хорошо.
Улыбка его была и вправду неописуемо хороша.
Поднимаясь, он даже любезно протянул Фань Чанъюй руку. Она засиделась, и её ноги слегка онемели, поэтому, увидев перед собой его ладонь, она, недолго думая, оперлась на неё.
Всё переменилось в одно мгновение. Мощным рывком Се Чжэн притянул Фань Чанъюй к себе, так что она влетела прямо к нему в объятия. Хватка на её здоровом запястье была такой сильной, будто он собирался переломить кость.
Сжав её подбородок, он склонился и почти яростно накрыл её губы своими.
- Принять добрые намерения за ослиную печень и лёгкие (好心做了驴肝肺, hǎo xīn zuò le lǘ gān fèi) — идиома описывает ситуацию, когда чьи-то добрые намерения и бескорыстная помощь воспринимаются с подозрением, злобой или пренебрежением. В китайской культуре субпродукты осла исторически считались малоценными или даже «нечистыми», в противовес «доброму сердцу», символизирующему искренность и благородство. ↩︎
- Разбирать черепицу на крыше (上房揭瓦, shàng fáng jiē wǎ) — о крайне непослушном, озорном поведении. Крыша, покрытая аккуратными рядами черепицы, считалась одной из самых важных и дорогостоящих частей дома. Её порча была верхом озорства или дерзости. ↩︎
