Мы с сестрой проиграли весь день. Я наперебой рассказывала ей, какая во дворце вкусная еда и какие красивые платья, и что Вдовствующая императрица очень добра ко мне и ни разу не наказала, да и все остальные ласковы со мной… кроме этого Чжан Цзинсина.
Не то чтобы Чжан Цзинсин меня обижал, просто он меня совершенно не замечает. Да он, кажется, никого вокруг не замечает, словно от лишнего слова может помереть на месте.
Сестра тут же зажала мне рот ладонью. А я ведь еще не успела проглотить кусочек пирожного с османтусом! Наверняка она сделала это нарочно: сама не может их есть, вот и завидует мне.
Сестра пообещала: если я буду вести себя смирно во дворце и не стану навлекать на себя неприятности, она будет часто меня навещать. Я тут же спросила, принесет ли она мне тех мясных баоцзы, но она лишь молча посмотрела на меня. Наверное, решила, что я совсем ни к чему не стремлюсь в этой жизни.
Но что я могу поделать? Те баоцзы и правда невероятно вкусные!
Так что ради любимого лакомства придется быть паинькой.
С тех пор я стала учиться каллиграфии и читать книги с двойным усердием. Вдовствующая императрица даже удивилась и спросила, с чего вдруг такое рвение. Я честно ответила: «Ради мясных баоцзы!» Не успела государыня и слова сказать, как Чжан Цзинсин, сидевший неподалеку, смерил меня презрительным взглядом и буркнул, что я дурочка.
И это при том, что вокруг стояли толпы слуг! Он что, совсем не уважает мое лицо1?
Разве такое можно стерпеть?
Я уставилась на него с такой яростью, будто пыталась прожечь в нем взглядом две огромные дыры. Но этой техникой я пока не овладела, так что временно решила отложить возмездие.
Достав свою маленькую тетрадочку, я записала эту обиду. Вот научусь убивать взглядом, тогда и припомню ему и старые, и новые долги!
В конце концов, сам великий Гоуцзянь спал на хворосте и вкушал желчь2 целых десять лет, прежде чем отомстить! А мне пока всего семь. Вот исполнится мне семнадцать, и я заставлю Чжан Цзинсина сполна заплатить за его дерзость!
Так незаметно пролетело три года. Когда мне исполнилось десять лет, старшая сестра сообщила, что наш старший брат вернулся из похода. И тут я смутно припомнила, что у меня действительно есть старший брат.
На императорском пиру для знати я издалека взглянула на брата. Он тоже был весьма недурен собой, вот только слишком уж смугл, особенно на фоне моей белокожей старшей сестры он казался совсем черным.
Но гости, похоже, души в нем не чаяли. Они один за другим поднимали за него кубки, превознося его как храброго воина, стяжавшего славу в столь юные годы.
Мне очень не хотелось, чтобы он так много пил. Вдовствующая императрица часто повторяла, что вино — это яд, подрывающий здоровье. Как ни крути, он мой брат, и если он занеможет, придется тратить кучу денег на лекарей. А вдруг у нашей семьи не окажется столько денег?
Я велела Чжижун подойти и шепнуть ему, чтобы он поберег себя. Заметив, что брат посмотрел в мою сторону, я приветливо помахала ему ручкой — мол, посмотри, это же я, твоя младшая сестренка! Но он оказался таким тугодумом: лишь спустя целую вечность помахал мне в ответ.
Должно быть, он меня совсем позабыл. Впрочем, я и сама с трудом помнила о его существовании.
Мое предостережение не возымело действия, и он продолжал осушать чашу за чашей. Наверняка эта девчонка Чжижун не удосужилась как следует расписать ему весь вред от пьянства. Решено: вернусь к себе и напишу ему обстоятельное прошение3. В нем я в полной мере воззову к его чувствам и разуму, чтобы он поскорее начал заботиться о сохранности фамильной казны клана Чжао.
До чего же я всё-таки умна! Буквально на днях выучила идиому «чинить крышу до дождя»4, а сегодня уже применила её на практике. А Чжан Цзинсин вечно обзывает меня дурочкой. Сам он дурак, огромный глупый дурак!
Чжан Цзинсин, ну и дурак же ты!
Разумеется, все эти мысли я держала при себе. Сестра строго-настрого велела мне следить за языком, и я всерьез боялась ненароком взболтнуть лишнее во сне.
Мое прошение еще не было закончено, когда Вдовствующая императрица обмолвилась, что мой старший брат снова отправился на границу. Наверняка ему там приглянулась какая-нибудь местная девушка. Иначе с чего бы он так часто туда ездил и подолгу не возвращался? Вообще-то он мог бы просто привезти её сюда и жениться… Ах, нет, ведь тогда этой бедной девушке тоже пришлось бы покинуть родные края.
Ох, какая же это неразрешимая забота! Я так распереживалась за них, что весь день кусок в горло не лез.
В последнее время государыня увлеклась буддийскими сутрами. Ладно бы сама читала, так зачем меня-то притягивать? Видите ли, ей непривычно разбирать старинный шрифт в книгах, и она непременно хочет, чтобы я переписывала их для нее.
А книги-то какие толстенные! Каждый день мне приходилось писать допоздна, лишаясь сна.
Из-за того, что я вечно засыпала прямо посреди строчки, каждый вечер мы с Чжижун, нагрузившись свитками, отправлялись в покои Чжан Цзинсина. Я строго-настрого наказала ему: если увидит, что я засыпаю, пусть хорошенько треснет меня по голове.
И он колотил меня на совесть, пребольно! Каждый раз, когда мне снились сочные куриные ножки, он безжалостно прерывал мой сладкий сон ударом. Тогда я доставала свою заветную тетрадочку, заносила очередную обиду в список врагов, а потом со вздохом возвращалась к переписыванию сутр.
Впрочем, порой его зоркость подводила. Я засыпала тайком, а он и не замечал. Проснувшись и убедившись, что улика не обнаружена, я спешно принималась писать дальше.
Несколько раз случалось так, что я крепко засыпала, а открыв глаза, обнаруживала, что за окном уже рассвело. В панике я подбегала к письменному столу и застывала в изумлении: сутры были полностью переписаны!
Я недоуменно спрашивала Чжижун: «Неужели это я написала?» Но не успевала она ответить, как Чжан Цзинсин язвительно бросал: «Такой кошмарный почерк может быть только у тебя».
Я приглядывалась — и правда, мои каракули. Видно, голова у меня и впрямь плохо варит от усталости, раз я умудрялась дописать всё до конца и напрочь об этом забыть.
Думаю, всему виной недосып. Я ведь еще ребенок, мне расти надо, разве можно лишать меня законного сна?
Сам Чжан Цзинсин тоже ложился заполночь. Кажется, с самого детства у него нескончаемый ворох забот. Оказывается, быть императором так утомительно! Сердце у Вдовствующей императрицы воистину каменное. Будь у меня ребенок, я бы ни за что не позволила ему стать императором.
Вдруг во мне проснулось чувство солидарности к товарищу по несчастью. В битве за сон мы с ним определенно были соратниками. Поэтому я предложила ему: а не попросить ли нам государыню умерить пыл и дать нам обоим передышку, чтобы мы могли нормально выспаться?
Но он пропустил мои слова мимо ушей.
Ну и ладно. Мне не привыкать к его молчанию.
Старшая сестра снова навестила меня зимой, ровно в тот момент, когда я завороженно наблюдала, как Чжижун печет сладкий картофель. Я всерьез подозреваю, что она просто зарится на мою картошку, раз из года в год заявляется именно в это время! Но я фигушки ей дам хоть кусочек, ведь она так и не привозит мне обещанные мясные баоцзы.
В этом году, к счастью, обошлось без слез.
- Лицо (面子 / miànzi) — одно из ключевых понятий китайской культуры и социального взаимодействия, означающее личную репутацию, общественный статус, авторитет и чувство собственного достоинства. Потерять «лицо» или уронить чужое «лицо» прилюдно считается серьезным проступком.
↩︎ - Спать на хворосте и вкушать желчь (卧薪尝胆 / wòxīn-chángdǎn) — знаменитый китайский фразеологизм (ченъюй), повествующий о князе Гоуцзяне (эпоха Весен и Осеней). Потерпев поражение в войне, он умышленно спал на жестком хворосте и каждый день пробовал горькую желчь, чтобы не дать себе утонуть в комфорте и не забыть о мести врагам. Символизирует твердую волю, терпение и долгую подготовку к реваншу.
↩︎ - Прошение (陈情书 / chénqíng shū) — старинный литературный жанр официального или личного письменного послания-доклада, в котором автор искренне описывает свои чувства, обстоятельства дела и взывает к пониманию адресата. Самым известным примером в истории Китая является «Прошение о выражении чувств» (陈情表) Ли Ми (эпоха Цзинь).
↩︎ - Чинить крышу до дождя / Принимать меры предосторожности (未雨绸缪 / wèiyǔ-chóumóu) — классический ченъюй, дословно означающий «свивать гнездо (или латать крышу) до того, как пойдет дождь». Используется в значении «быть дальновидным» и заблаговременно готовиться к возможным трудностям.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
