#81
Император Чжэнъюань с состраданием похлопал Аньлэ по спине. Откинувшись на подушку, он приказал другому евнуху:
— Холодает, всем сейчас не по себе. Позже позови лекаря из Тайиюань, пусть проверит пульс Хуанхоу.
— Конец года близок, дел будет много, и дворцовые пиры, и жертвоприношения Небу нельзя откладывать. Если Хуанхоу поправится, ей нужно будет взять на себя заботы о Хоугун.
Евнух ответил «слушаюсь» и удалился.
Радость на лице Аньлэ теперь было не скрыть. Она обхватила императора Чжэнъюань за руку и принялась капризно ластиться, а тот лишь смеялся, слушая её утешения.
В зале по-прежнему разливалось тепло, но Ли Шу чувствовала лишь холод, пробирающий до костей.
Срок заточения тайцзы подходил к концу, и Фухуань уже не так сильно на него гневался. Как только он выйдет, то быстро соберет свои силы; Хуанхоу тоже начнет вновь распоряжаться печатью феникса, и влияние Дунгун снова возрастет.
Ли Шу едва заметно вздохнула: грядущие дни обещали быть непростыми.
Пользуясь тем, что тайцзы был в заточении, седьмой выпросил у Фухуань поручение, связанное с разливом Хуанхэ, добился реальных успехов и постепенно стал заметной фигурой при дворе.
Эти три месяца прошли спокойно не потому, что седьмой стал настолько могущественен, что его нельзя было пошатнуть, а потому, что Дунгун затаился, заботясь лишь о сохранении влияния, и у него просто не было времени на борьбу с седьмым.
Когда через некоторое время тайцзы снова вернется к делам, жизнь седьмого уже не будет такой гладкой.
День зимнего солнцестояния только миновал, зима лишь началась, впереди еще долгие морозные дни «девяток», и самое тяжелое время еще впереди.
Она была окружена сильными врагами и при этом осталась совсем одна, без какой-либо поддержки.
*
Прошло еще полмесяца, и заточение тайцзы закончилось.
Три месяца под стражей сильно сказались на нем: он похудел, стал более сдержанным и теперь больше походил на истинного наследника престола.
Глядя на тайцзы, император Чжэнъюань почувствовал легкую горечь в сердце. Он думал о том, что наконец-то наставил ребенка на путь истинный, и его суровость к тайцзы не была напрасной. Без строгости не воспитать почтительного сына.
Тайцзы прямо и неподвижно стоял на коленях, одетый в легкое платье, словно его тело всё еще пребывало в погоде трехмесячной давности. Он низко склонил голову, и в его голосе слышалась хрипота после перенесенной простуды:
— Фухуань, ваш сын осознал свои ошибки. Мне не следовало доверять такому человеку, как Гао Цзинь, и тем более… не следовало поддаваться ослеплению и принимать его подношения. За эти три месяца я много размышлял и понял, насколько глубоко заблуждался. Если бы я не ошибся в людях, Хуанхэ в этом году не вышла бы из берегов. Ваш сын виноват перед пострадавшим народом.
Тайцзы отвесил низкий земной поклон; его готовность признать вину казалась искренней.
Император Чжэнъюань вздохнул:
— Осознать ошибку и исправиться — нет блага большего [1]. Хорошо, что ты понял, в чем был неправ, впредь не допускай подобного. Какую бы высокую должность ты ни занимал, какой бы властью ни обладал, никогда не забывай: народ — это основа.
Тайцзы поспешно ответил «слушаюсь».
Император Чжэнъюань велел ему подняться. Отец и сын сели друг напротив друга на Кровать лохань, разделенные маленьким столиком.
Весь столик был завален докладами. Один из них лежал открытым — очевидно, император Чжэнъюань прочитал его лишь наполовину.
Заметив взгляд тайцзы, император Чжэнъюань сказал:
— Это доклад твоего седьмого-диди. Он отвечал за усмирение Хуанхэ. Столь важное дело, к тому же он занимался им впервые, но на удивление распоряжался всем умело и не допустил ни единой ошибки. Раньше я и не замечал, что в Либу скрывался такой самородок, как седьмой.
Император Чжэнъюань решил продолжить наставления:
— Хоть ты и старший брат, но, видя достойного, должен стремиться сравняться с ним; тебе стоит поучиться у твоего седьмого-диди. Он спокоен и уравновешен, не лезет в споры, но, столкнувшись с делом, не избегает ответственности. Тебе нужно умерить свой нрав, научиться успокаивать сердце и совершить несколько реальных дел, а не помышлять целыми днями о том, как привлечь на свою сторону того или иного человека.
Тайцзы смиренно опустил голову, всем своим видом показывая, что принимает критику:
— Фухуань прав. Когда седьмой-диди вернется к Новому году, я обязательно поговорю с ним и поучусь у него.
В его голосе слышалась покорность, и, так как он опустил голову, император Чжэнъюань не видел яда в его глазах.
«Ну и ну, седьмой, воспользовался моим заточением, чтобы выслужиться перед Фухуань. Ловко же он ухватился за возможность!»
Три месяца заточения не могут изменить человека до неузнаваемости; тайцзы лишь запрятал поглубже всё то, что не нравилось Фухуань. Только император Чжэнъюань, ослепленный родительскими чувствами, действительно верил, что ребенок исправился.
Тайцзы стиснул зубы, приняв окончательное решение.
Раньше у него не было возможности, но теперь он на свободе, и первым делом он расправится с седьмым-диди! Зарежет курицу, чтобы напугать обезьян [2], пусть остальные принцы посмотрят, кто посмеет высунуться, пока он не видит!
*
Как только тайцзы вышел из заточения, тайцзыфэй устроила пир. Из соображений скромности на этот раз пригласили немногих — лишь нескольких знатных дам из дружественных семей.
Ли Шу тоже получила приглашение. В конце концов, она была одной из самых влиятельных Гунчжу, и если бы её не пригласили на пир в Дунгун, это было бы равносильно открытому объявлению вражды. Тайцзыфэй не стала бы так поступать.
Ли Шу получила приглашение и, разумеется, не могла не пойти. Она велела Хун Ло подготовить щедрые дары и отправилась в Дунгун в повозке.
Однако теперь отношения с Дунгун стали натянутыми. Сколько бы улыбок ни было на лицах при встрече с тайцзыфэй, все они выглядели фальшиво.
К чему эти взаимные притворные улыбки?
Ли Шу вручила подарки тайцзыфэй, произнесла несколько дежурных слов заботы и, сославшись на нездоровье, сказала, что ей пора возвращаться в поместье.
Присутствующие, видя, как она исхудала, не усомнились в её словах, и Ли Шу наконец удалось уйти.
Она шла по крытой галерее к выходу из Дунгун, как вдруг заметила, что не она одна решила уйти пораньше.
Ли Шу с недоумением посмотрела на Ян Фана:
— Ян-фума, что случилось? Почему вы не с Аньлэ?
Аньлэ так обрадовалась окончанию заточения тайцзы, что была готова прыгать от счастья, и теперь оживленно беседовала с тайцзыфэй.
Ян Фан слабо улыбнулся:
— На пиру шумно, к тому же там одни женщины. Мне лучше подождать её за пределами дворца.
Ли Шу слегка нахмурилась.
Раньше на дворцовых пирах Ян Фан всегда сопровождал Аньлэ, и крайне редко случалось, чтобы он уходил один.
«Они снова отдалились друг от друга», — подумала Ли Шу. — «Почему?» Она-то полагала, что Аньлэ уже заглянула в собственное сердце и им давно пора жить в мире и согласии.
Они вместе направились к выходу из дворца. Когда они миновали ворота Даньфэнмэнь и повозка уже виднелась впереди, Ян Фан внезапно остановился и заговорил:
— Гунчжу, все говорят, что вы мудры и проницательны в делах двора. Я хочу спросить вас об одном деле.
— Говорите, Ян-фума.
— Что вы думаете о нашей семье Ян?
Ли Шу нахмурилась.
Что она думает?
Вопрос был слишком общим. Если отвечать вежливо, то это семья ученых, чтущая книги, благородная и чистая, скромная и уравновешенная. Но Ян Фан явно хотел услышать не это.
[1] Осознать ошибку и исправиться — нет блага большего (知错能改，善莫大焉, zhī cuò néng gǎi, shàn mò dà yān) — изречение о том, что исправление своих проступков является высшим проявлением добродетели.
[2] Зарезать курицу, чтобы напугать обезьян (杀鸡儆猴, shā jī jǐng hóu) — образное выражение, означающее суровое наказание кого-то одного в назидание остальным.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
