Что значит «она его убила»? Что за собачья логика!
Но Ли Шу совсем ничего не слышала, её чувства словно притупились, она полностью замкнулась в себе.
— Императорская сестра, Шэнь… он никогда тебя не винил.
За последние два месяца Шэнь Сяо и правда ни разу не заговаривал о Ли Шу, но подобное упорное молчание само по себе было явным свидетельством его чувств.
Ли Цинь хотел продолжить убеждения, но в это время дворцовые евнухи уже принесли паланкин. Лекарь, держа в руках аптечку, проверил пульс Ли Шу и поспешно произнёс: — Это резкий огонь, ударивший в сердце, она впала в оцепенение от сильного потрясения [1]. Скорее несите её в покои, нельзя, чтобы она оставалась на ветру.
Служанки торопливо подняли едва не лишившуюся чувств Ли Шу в паланкин. Хун Ло собиралась войти в поместье следом за ними, но Ли Цинь окликнул её.
Ли Цинь достал из рукава продолговатую шкатулку и протянул её Хун Ло: — Это тысячелетний женьшень, в решающий момент он может спасти жизнь императорской сестре.
В словах Ли Циня крылся глубокий смысл.
Однако Хун Ло некогда было раздумывать, она приняла подарок, в спешке поблагодарила и вошла в поместье.
Ли Шу болела, и в беспамятстве пролетело ещё больше десяти дней.
Дунгун пристально следил за Ли Шу. Тайцзы, выказывая «заботу» о сестре, специально распорядился: «Пинъян-мэймэй больна, ей больше всего нужен покой и восстановление, посторонним не позволено её беспокоить».
Так он полностью отрезал Ли Шу от внешнего мира, лишая её любой возможности вмешиваться в дела или вносить смуту в политику.
Лекарь прописывал Ли Шу снадобья, поддерживающие жизнь. Драгоценный женьшень в поместье переводили, не считая денег, варили из него отвары и вливали чашу за чашей, но Ли Шу всё так же лежала, и ей не становилось лучше.
Лекарь лишь вздыхал: — Лекарства могут исцелить болезнь, но не могут исцелить судьбу.
Хороший женьшень закончился, и когда запасы в поместье иссякли, Хун Ло вспомнила о шкатулке, которую в тот день передал седьмой принц Дянься.
Все эти десять с лишним дней она была занята заботой о Ли Шу и велела слугам просто отнести подарок в сокровищницу. Теперь же, когда лекарь сказал, что женьшеня больше нет, Хун Ло велела немедленно принести его.
Но когда шкатулка оказалась у неё в руках и она открыла её, Хун Ло застыла от изумления.
*
Ли Шу медленно открыла глаза. Небо было пасмурным, сквозь бумагу на окнах проникало мало света, поэтому в комнате царил полумрак, и невозможно было понять, какой сейчас шичэнь.
Дежурившая у кровати Хун Ло, заметив, что Ли Шу очнулась, поспешила к ней: — Гунчжу проснулась? Как вы себя чувствуете?
Ли Шу не ответила. Все эти десять с лишним дней она вела себя так же: кто бы что ни говорил, она казалась глухой, а её взгляд был рассеянным. Она пребывала в оцепенении, будто окончательно лишилась души.
Ли Шу безучастно смотрела на слабый свет, пробивавшийся сквозь бумагу на окнах. Она знала, что сейчас нужно взять себя в руки: люди, отправленные в Лофу, ещё не вернулись с вестями, и неизвестно, удалось ли им что-то разузнать; нужно было решить, стоит ли посылать кого-то ещё на подмогу. Она не знала, как там сейчас Ли Цинь; как здоровье отца-императора, и когда он поправится, чтобы тайцзы перестал быть регентом…
Целая вереница вопросов требовала её внимания, но она лишь оцепенело лежала и не могла ни о чём думать.
В ушах постоянно стоял гул, и голос Цуй Цзиньчжи повторял: — Ты убила его.
Его голос был подобен ножу, который невозможно вытащить, он непрестанно вращался в её сердце.
— Ты убила его. Ты не имеешь права любить других и тем более не имеешь права быть любимой. Твой удел — вечно жить в холодном одиночестве, и за всю долгую жизнь никто не разделит с тобой путь.
«И правда, не зря мы знакомы десять лет», — подумала Ли Шу. Цуй Цзиньчжи лучше всех знал, куда ударить побольнее. Она потерпела сокрушительное поражение в политике, а он вдобавок решил подвергнуть её чувства медленному линчи [2].
Он хотел затащить её в бескрайнюю тьму, чтобы она никогда больше не увидела света.
Ли Шу смотрела на бумагу на окнах, пока глаза не заболели, но всё равно не хотела отводить взгляд.
Неизвестно, сколько времени прошло, но свет за окном наконец окончательно угас, день подошёл к концу, и в комнату вползла безбрежная чернота.
Хун Ло зажгла светильники, наполнив покои светом. Ли Шу наконец отвела взор от окна. Моргнув, она заметила, как бронзовое зеркало на туалетном столике отражает пламя свечей. Она присмотрелась и вдруг что-то увидела — её зрачки мгновенно сузились.
Ли Шу резко села, откинула одеяло и спустилась с кровати. Сил в теле не было, и едва коснувшись ногами пола, она чуть не упала. Хун Ло поспешила поддержать её, но Ли Шу с силой оттолкнула её руку.
Ли Шу едва ли не ползком добралась до туалетного столика. Она дрожащей рукой потянулась вперёд, но в нерешительности замерла.
На столе лежала шпилька-цзи из кровавой яшмы. Насыщенно-красная, превосходного качества, но, к сожалению, разломанная на две части. Обломки были плотно и аккуратно обмотаны тонкими красными шёлковыми нитями, благодаря чему они снова составляли целую шпильку, которую можно было носить.
Сзади послышалось объяснение Хун Ло: — Это прислал вам седьмой принц Дянься.
Вещь, способная спасти жизнь в решающий момент.
Хун Ло подумала: «Как может одна шпилька спасти жизнь?»
Пока она размышляла об этом, Ли Шу холодно приказала: — Все уходите.
— Я хочу побыть одна.
Все, кто был в покоях, вышли, и Ли Шу осталась одна.
Опираясь на край стола, она медленно опустилась на круглую табуретку. Бронзовое зеркало отразило её мертвенно-бледное, осунувшееся лицо.
Длинные волосы были распущены. Ли Шу, используя пальцы вместо гребня, собрала их в самую простую причёску. Затем она взяла шпильку-цзи из кровавой яшмы и воткнула её в волосы.
В зеркале отразились алая шпилька, чёрные брови и глаза, белая кожа.
Казалось, наступило утро, и сейчас кто-то должен стоять за её спиной и с улыбкой смотреть, как она прихорашивается перед зеркалом.
— Шэнь Сяо, красиво? — спросила Ли Шу.
Слеза скатилась из её глаз.
[1] Резкий огонь, ударивший в сердце (急火攻心, jí huǒ gōng xīn) — в китайской медицине состояние, когда внезапный гнев или сильное горе вызывают опасный застой энергии и жара.
[2] Линчи (凌迟, língchí) — «смерть от тысячи порезов», древняя казнь; здесь в переносном смысле — затяжная душевная мука.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
