Усадьба Цуй-гогуна.
Аньлэ-гунчжу набросила плотный плащ с воротником из меха белой лисицы. На него налипли снежинки, которые теперь, в теплой комнате, начали таять, намочив пушистый мех.
Она сняла плащ, взяла чашку чая из рук служанки и сделала глоток. Сжимая горячий чай в ладонях, Аньлэ-гунчжу обратилась к Цуй Цзиньчжи:
— Вчера я навещала Пинъян. Она только поправилась, и к ней наконец вернулась бодрость духа. Я расспросила ее игуаня, он сказал, что самое страшное позади.
— Это хорошо, — отозвался Цуй Цзиньчжи.
Его пальцы, до этого крепко сжимавшие чашку, наконец расслабились, и он почувствовал в руке ломоту.
В тот день в предместье города он остановил повозку Ли Шу и силой вернул ее в поместье, а на следующее утро услышал, что она тяжело заболела.
Цуй Цзиньчжи несколько раз порывался навестить ее, но Ли Шу теперь ненавидела его настолько сильно, что превратила свою усадьбу в подобие медных стен и железных преград, куда ему не было дозволено сделать ни шагу.
У него не оставалось иного выбора, кроме как использовать «путь спасения страны по кривой» и узнавать о ее состоянии через Аньлэ-гунчжу.
Цуй Цзиньчжи только успокоился, как вдруг услышал недоуменный вопрос Аньлэ-гунчжу:
— Игуань сказал, что Пинъян занемогла из-за чрезмерных горестных раздумий. О чем ей так сокрушаться?
Из-за здоровья Фухуана? Из-за того, что она проиграла в политической борьбе?
Пинъян не казалась человеком, который так легко падает духом.
Цуй Цзиньчжи не ответил. Он знал причину, но не желал о ней говорить.
Он мог помешать свадьбе и даже сделать так, чтобы они были разделены Инь и Ян [1], но он не мог подчинить себе сердце Ли Шу. Пока он и не подозревал, она уже успела проникнуться глубокими чувствами к другому мужчине.
И то, что она из-за этого едва не умерла от тоски, было вполне в ее духе. Ли Шу была именно такой: холодной снаружи, не проявляющей особой нежности в обыденности. Ее чувства проявлялись лишь в моменты опасности.
В час великого бедствия другие разлетаются в разные стороны [2], и лишь Ли Шу иная — в час испытаний она становится только преданнее.
На лице Цуй Цзиньчжи вдруг промелькнула горькая усмешка. Лишь спустя мгновение он совладал с чувствами и сказал Аньлэ:
— Пока меня не будет в Чанъане, прошу тебя, присматривай за Ли Шу.
Аньлэ кивнула:
— Об этом можешь не беспокоиться. Хотя… Пинъян не слишком со мной сближается, так что многого я разузнать не смогу.
Вести, которые Аньлэ могла получить от Ли Шу, и так были известны всем. Если бы она действительно смогла выведать у нее какую-то тайну, это стало бы величайшим чудом.
Мятеж беженцев в Лофу уже превратился в грозную силу. Солдаты из соседних округов долго пытались подавить восстание, но так и не смогли, поэтому пришлось задействовать элитные войска из Чанъаня.
Цуй Цзиньчжи нес полную ответственность за усмирение Лофу, и ему полагалось лично вести армию. К тому же, в конечном счете, бунт в Лофу был спровоцирован им самим, чтобы подставить седьмого принца.
Приближался конец года, и мятеж нужно было подавить поскорее, иначе чиновники не смогут спокойно встретить праздник.
Несколько дней назад Цуй Цзиньчжи получил приказ тайцзы и завтра должен был покинуть столицу.
Закончив разговор, Цуй Цзиньчжи отправился заниматься делами. Ему предстоял отъезд, а вся усадьба Цуй-гогуна держалась только на нем, так что перед дорогой нужно было отдать множество распоряжений.
Аньлэ не стала задерживаться и вышла из дома, прежде чем чай в ее чашке успел остыть.
Оказавшись за черными, массивными воротами усадьбы Цуй-гогуна, Аньлэ тяжело выдохнула, словно пыталась избавиться от затхлого воздуха, которым надышалась внутри.
Если раньше она еще питала к Цуй Цзиньчжи какие-то девичьи чувства, то теперь они окончательно развеялись. Ей претила атмосфера в этом доме — безжизненная и гнетущая.
Меховой воротник плаща все еще был влажным, поэтому она не стала его накидывать. Холодный ветер помогал прояснить мысли. Служанка, помогая ей сесть в повозку, сказала:
— Ян Фан-фума только что вышел от своего сослуживца и как раз проезжал мимо.
— О, — безучастно спросила Аньлэ, — и где он сейчас?
— Фума сказал, что уже вернулся в поместье, — ответила служанка.
Аньлэ замерла.
У него ведь нет важных дел, почему же он не подождал ее? Разве раньше он не всегда ждал ее?
Раньше, что бы она ни делала, Ян Фан неизменно оставался на месте, дожидаясь ее.
В душе Аньлэ внезапно шевельнулось странное чувство.
Сильный снегопад укрыл длинные улицы. Насколько хватало глаз, в переулке Вэндэ не было ни одного прохожего, лишь позади высилась мрачная, безмолвная усадьба Цуй-гогуна, готовая поглотить любого гостя.
Тайцзы-гэгэ снова взялся за дела, и это, конечно, радовало, но вместе с тем Фухуан слег, Ли Шу тоже была больна, и даже отношение Ян Фана к ней постепенно охладело.
Аньлэ посмотрела на землю. На снегу еще виднелись следы копыт лошади, на которой ускакал Ян Фан.
Почему же он не подождал? Аньлэ не понимала.
Снежинки запорошили ей глаза, и она чувствовала растерянность.
Сама не зная почему, она видела: хотя всё шло так, как она желала, результат не приносил ей радости.
*
На следующий день Цуй Цзиньчжи во главе войска покинул Чанъань. Пролетело еще десять дней, приближался Новый год. В самом Чанъане было шумно и весело, но за городскими стенами царило запустение.
Зима выдалась суровой. Из-за беспорядков в Хэнаньдао множество беженцев устремились к заставе и обосновались под стенами Чанъаня, надеясь, что знатные господа подкинут им хоть что-нибудь из того, что просочится сквозь их пальцы, чтобы спасти жизнь.
— Кроме навесов с кашей, можно поставить и лекарские палатки. Пусть твои игуани регулярно проводят осмотры. Зимой простуд не избежать, а у бродяг нет денег на лечение.
Ли Шу шла вдоль подножия стены, осматривая пункт раздачи каши, устроенный Ли Цинем, и давала наставления.
Взоры великих семей обращены к небесам, они не замечают страданий простого люда, и мало кто из них готов раздавать еду из своих запасов.
Тайцзы лишил Ли Циня всех поручений, и тот временно не мог проявить себя при дворе, поэтому Ли Шу посоветовала ему сначала завоевать симпатию народа — он стал первым циньваном в Чанъане, открывшим пункты раздачи каши для беженцев.
— И не ограничивайся только теми, кто пришел извне. Многим беднякам в Гуаньчжуне тоже не хватает провизии на зиму. Можешь поставить такие же лотки возле своих имений в пригородных уездах. В этом году от засухи пострадало много людей, и тех, кто надеется пережить зиму благодаря твоей помощи, будет предостаточно.
[1] Разделенные Инь и Ян (阴阳相隔, yīnyáng xiānggé) — идиома, означающая разлуку навеки, когда один человек мертв, а другой жив.
[2] В час великого бедствия разлетаться в разные стороны (大难临头各自飞, dànàn líntóu gèzì fēi) — идиома, означающая, что в трудной ситуации каждый спасается сам по себе.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
