Первого числа седьмого месяца Ли Шу по обыкновению отправилась в храм Цяньфу, чтобы воскурить благовония; это правило было незыблемым. Только в этот раз она собиралась остаться в храме на несколько дней дольше.
В конце концов, сейчас она была свободна.
Раньше она тоже хотела пожить в храме Цяньфу подольше, но, к сожалению, её поместье было переполнено посетителями, словно рынок [1]. Все хотели нанести ей визит, потому что она имела вес в глазах Августейшего отца и тайзы. Эти люди ценили её власть и положение: среди них были и те, кто набивался в друзья, и те, кто подносил дары или просил о содействии.
Теперь же всё обернулось к лучшему: Августейший отец отчитал её, а тайзы отбросил, словно изношенную обувь. Прежде шумный двор мгновенно опустел.
Так было даже лучше. Прежде она стояла у всех на виду, за каждым её движением следили, и она не могла позволить себе ни малейшего отступления от правил. Теперь же она вернулась в тень и могла сама внимательно наблюдать за другими, получив гораздо больше свободы в делах.
Ли Шу выехала из города рано утром и к полудню прибыла в храм Цяньфу.
Храм Цяньфу был построен на склоне горы. Длинная лестница тянулась вверх, следуя очертаниям склона; Ли Шу никогда не считала ступени, но полагала, что их несколько сотен.
Повозка остановилась у подножия горы. Слуги принесли паланкин-хуагань и на нем подняли Ли Шу по ступеням.
Примерно за то время, что горит палочка благовоний [2], они добрались до ворот монастыря. Стоило Ли Шу сойти с паланкина, как она услышала тяжёлое сопение Хун Ло.
Та проделала весь путь пешком и едва не свалилась от усталости. По её лицу градом катился пот.
Погода сегодня стояла невыносимо душная, небо было хмурым, и ни малейшего дуновения ветра — дышать становилось трудно. Всё предвещало скорый ливень.
Красные ворота с медными заклёпками храма Цяньфу были распахнуты настежь. Настоятель вместе с толпой монахов стоял снаружи, встречая Ли Шу; приём был обставлен с большим размахом.
От такого обилия лысых голов у Ли Шу зарябило в глазах.
Храм Цяньфу содержался исключительно на средства Ли Шу, поэтому настоятель, разумеется, приберёг для покровительницы самый просторный отдельный двор. И хотя гунчжу почти никогда здесь не жила, он приказывал послушникам ежедневно подметать его, поддерживая безупречную чистоту.
Хун Ло распорядилась, чтобы слуги разнесли вещи и привели двор в порядок, а Ли Шу в сопровождении настоятеля направилась к Главному залу Великого Героя.
По пути им попадались лишь редкие паломники.
Цяньфу не был крупным храмом. Он располагался гораздо дальше других монастырей, а дорога в гору была чрезвычайно трудной, поэтому благовония здесь курились нечасто.
Это избавляло Ли Шу от лишних хлопот — ей не приходилось приказывать шивэй закрывать храм и выставлять посторонних.
В конце концов, её положение при дворе сейчас было не тем, что раньше, так что лучше было не привлекать внимания.
Настоятель ввёл Ли Шу в Главный зал Великого Героя. Прямо перед ней предстала гигантская золотая статуя Шицзямоуни, сияющая золотистым блеском. Будда был изображён в позе сандалового изваяния, а его рука застыла в жесте «абхая-мудра», означающем исполнение желаний всех живых существ и избавление их от страданий.
Ли Шу в это ни капли не верила.
За желания нужно бороться самой, страдания — выносить в одиночку. Разве Будда может чем-то помочь?
Если бы не покойная а-нян, она бы за всю жизнь ни разу не переступила порог храма. Ли Шу была человеком крайне практичным и никогда не предавалась пустым мечтам.
Ли Шу опустилась на пуфик-путуань перед изваянием Будды и воскурила три палочки благовоний.
Затем настоятель вместе с остальными монахами уселся на путуань; в один голос они принялись читать мантру перерождения. Их голоса слились в низкий гул, эхом разносившийся по величественному залу.
Это тоже было частью обычного ритуала при каждом посещении: хоть она и не разбиралась в сутрах, всё же могла вот так прослушать чтение монахов весь день напролёт. Так продолжалось до тех пор, пока не пришла Хун Ло и не сообщила, что пора ужинать.
Ли Шу вернулась во двор и съела немного постной еды. Едва притронувшись к паре блюд, она отложила палочки, гадая про себя, почему повара храма Цяньфу до сих пор не выставили вон.
Закончив с ужином, Ли Шу пошла по крытой галерее к заднему двору монастыря. Выйдя через задние ворота, она двинулась по извилистой тропинке выше в гору и вскоре взошла на террасу, перед которой высилась изящная пагода.
Хун Ло не последовала за Ли Шу к пагоде, а осталась ждать внизу, лишь изредка приподнимаясь на цыпочки, чтобы убедиться, что видит силуэт гунчжу.
В пагоде горела вечная лампада, и гунчжу всегда имела обыкновение проводить там некоторое время в одиночестве.
Прямо в центре пагоды возвышался светильник из белого мрамора высотой около двадцати чи — выше двух взрослых мужчин. Весь белоснежный, он был украшен множеством барельефов, изображавших деяния Будды; при ближайшем рассмотрении резьба оказывалась необычайно тонкой.
На вершине светильника, в чаше в форме лотоса, виднелся толстый фитиль, уходивший вглубь к маслу. Он горел ярким пламенем. Это и была вечная лампада.
Вечная лампада не гаснет, пока не выгорит масло, — совсем как человек. Настоятель говорил, что она может гореть сотню лет; Ли Шу не знала, правда ли это, но за те годы, что она её содержала, огонь и впрямь ни разу не угасал.
Погаснет он или нет — лишь дань памяти. Мёртвым о том знать не дано, это лишь утешение для живых.
Ли Шу отвела взгляд и вышла из пагоды.
Пагода стояла на высоком помосте: с трёх сторон её окружали густые старые деревья, а четвёртая примыкала к обрыву, огороженному перилами.
Ли Шу подошла к перилам и посмотрела вниз: раскинувшиеся по склонам горы леса окутала густая пелена сумерек.
С этого возвышения большая часть монастыря была как на ладони. Ли Шу видела, как монахи после вечерней службы выходят из зала; они снимали фонари из-под карнизов, зажигали внутри свечи и вешали их обратно.
С того места, где стояла Ли Шу, казалось, будто рука божества слегка взмахнула — и все огни один за другим вспыхнули, озаряя весь храм.
Ряды крыш, величественные павильоны, грозные духи-хранители и милосердные бодхисаттвы в свете огней обрели мягкие черты, словно коснулись земной суеты и мирского дыма.
Неизвестно, понравилось бы это а-нян, но сама Ли Шу очень любила храм Цяньфу.
А-нян Ли Шу была дворцовой танцовщицей. Обладая некоторой красотой, она однажды удостоилась милости и по счастливой случайности забеременела.
В Хоугуне таких историй случалось без счёта, именно так на свет появились многие дети императора от наложниц. Однако лишь Ли Шу вместе с а-нян попали в Холодный дворец.
А-нян была недостаточно умна, даже, пожалуй, глупа. Она не понимала, что единственный способ выжить в Хоугуне — вести себя тихо и незаметно. Напротив, пользуясь своей беременностью, она совершила немало глупостей: раз за разом пыталась завладеть вниманием императора, чем вызвала недовольство многих жён и наложниц.
Поэтому вскоре после рождения Ли Шу Хуанхоу, которой надоело её мельтешение перед глазами, нашла повод и сослала её в Холодный дворец.
[1] Перед воротами и во дворе людно как на рынке (门庭若市, mén tíng ruò shì) — обр. в знач. множество посетителей, дом полон гостей.
[2] Время, за которое сгорает одна палочка благовоний (一炷香, yī zhù xiāng) — мера времени, обычно составляющая от 30 до 60 минут.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
