Появление перед Юйшитаем величайшего конфуцианского ученого Поднебесной вместе с тем, кто участвовал в составлении «Свода государственных канонов», произвело эффект не меньший, чем от брошенного в воду камня, и мгновенно подняло в Тайсюэ волну в тысячу ланей. Теперь даже старейшие наставники, занимавшие почетные места во главе стола, не могли усидеть спокойно. Они сбились в круг и вполголоса что-то обсуждали, будто совещаясь о чем-то важном.
Сюй Дань же услышал, как кто-то прошептал:
— Помощник министра Гань изначально был наставником императрицы, так что его появление здесь ради того, чтобы поддержать ее, вполне ожидаемо… Но как им удалось пригласить еще и Чжэншоу-сяньсэна?
— Даже если Чжэншоу-сяньсэн пошел туда, боюсь, это не докажет «его» личность. К тому же поговаривают, что он совсем не похож на то золотое изваяние на террасе Тинхуа.
— Разве не говорили, что он и был тем самым, кто льстил государю, потакая его прихотям…
Слуга, принесший весть, еще не договорил — он задыхался. Лишь когда под понуканием толпы он отпил немного чистой воды, то смог продолжить:
— …После того как обоих великих наставников пригласили войти в Утай, он… он вдруг велел повесить под табличкой с надписью «Юйшитай» лист чистой бумаги сюань. Лист этот был огромным, чтобы достать до верхнего края, пришлось вставать на стул. Кто-то раздобыл для него ярко-алую тушь, и он, смочив кисть, написал на этой бумаге стихотворение. Когда я уходил, он как раз закончил первую строку.
— Что это за стихотворение? — с любопытством спросили люди.
Слуга, припоминая, ответил:
— Я специально его заучил. Первая строка звучит так… «Я помышляю о небожителе, что на желтом журавле улетел на запад,1 на западе есть, на западе есть гора Ваньсуй!2»
Он писал «Плач по Цзиньтяню»3.
В шумном главном зале Тайсюэ внезапно воцарилась тишина. Слуга не понимал причины, но, увидев сложные выражения на лицах присутствующих, отвесил поклон и поспешно удалился.
Сюй Дань медленно поднялся со своего места и сделал несколько шагов.
Он всматривался в лица окружающих — он мог догадаться, какие невысказанные чувства крылись за их смятением. Те, кто сегодня собрался в Тайсюэ, были теми самыми учениками, что когда-то хором декламировали «Плач по Цзиньтяню» под стенами Юйшитая.
Кто из них не слагал стихов, оплакивая наследного принца?
Кто не подбросил хвороста в тот костер кровавого дела, потянувшего за собой столь многих?
Кто в такой переломный момент осмелится признать его личность, кто решится открыто сказать всем, что тогда его ввели в заблуждение?
К тому же время уже было позднее, и признать это сейчас означало бы объявить всему миру, что они никогда не оплакивали искренне, от всего сердца того наследного принца, которого превозносил простой народ. Значило бы признать, что все их тогдашние деяния были лишь низкопоклонством перед властью и поиском подмостков для погони за славой и выгодой.
Легко требовать от других, трудно требовать от собственного сердца.
Даже если они отчетливо понимали, что без вчерашнего прихода армии под знаменами Чэнмин не было бы сегодняшнего Бяньду.
Лицезреть собственное ничтожество и ошибки было слишком мучительно.
Когда Сун Лань в те годы принудил Сун Чжиюй написать «Плач по Цзиньтяню», он рассчитывал именно на это.
Все это было лишь ставкой на человеческую природу.
Сюй Дань вдруг почувствовал, как в груди что-то вспыхнуло, обжигая его так, что лицо раскраснелось, а жар становился невыносимым.
В этом пламени он будто вернулся в уезд Цанлань, захваченный северянами, в первую библиотеку Ючжоу, откуда в панике бежали люди. Он был еще молод, над ним нависла тень смерти, гнавшая его прочь. Но, оглянувшись на стеллажи с книгами, он решительно обхватил стоящую в стороне кадку с водой и, собрав все силы, выплеснул ее на подступающее пламя.
«Я знаю, что вы охраняете. В моем сердце тоже есть библиотека. А в вашем, Сюй-дажэнь? Где возведена ваша библиотека?»
Сюй Дань, не в силах сдерживаться, зашагал к передней части зала, все быстрее и быстрее, будто боясь, что, замедлив шаг, он позволит тому давнему огню опалить края своих одежд.
Дойдя до дверей, он ухватился за косяк, развернулся и внезапно выкрикнул:
— Господа!
На него устремились изумленные взгляды.
Обычно он не отличался общительностью или красноречием, но сегодня, словно одержимый, он начал сбивчиво, но искренне изливать все, что накопилось в душе.
— Я вырос на самой границе и до экзаменов никогда не бывал в столице. Место, где я родился, считалось глухоманью даже для Ючжоу, но даже в той захудалой деревне люди знали имя Его Высочества Чэнмина.
Поначалу собравшиеся слушали его с пренебрежением, но, заметив, как дрожит его голос и как покраснели его глаза, невольно посерьезнели.
— Я почти одних лет с Его Высочеством. Когда мне было двенадцать, его провозгласили наследником престола, и милость его пролилась на всю Поднебесную, но он и император были слишком далеки от меня. Только когда мне исполнилось пятнадцать, старики из нашей деревни вернулись сияющими от радости. Они говорили, что благодаря настояниям наследного принца на границе наконец-то вновь открылись рынки, и нам больше не нужно было идти за десятки ли, чтобы обменять товары или забирать воду окольными путями… Позже это имя стало звучать все чаще. Благодаря ему, благодаря добродетели покойного императора у меня была возможность читать книги, жить в спокойствии и даже преодолеть тысячи ли, чтобы оказаться в этом зале, о котором я раньше не смел и мечтать.
Он говорил первое, что приходило в голову, путано и туманно, не заботясь о том, понимают ли его другие.
— А еще Ее Величество императрица… Всего несколько лет назад на севере снова вспыхнула война. После падения семьи Е приграничные города подвергались грабежам и резне, девять домов из десяти опустели, а плоть и кровь стали удобрением для трав в полях. Императрица отправила старого генерала Яня, великого полководца, охранявшего Бяньду, на границу, и в том разоренном месте он оставался пять лет. За эти пять лет северяне не причинили нам ни малейшего вреда, а если и вспыхивал где-то дым сражений, он тут же рассеивался. Если бы она действительно замышляла измену, зачем ей было отправлять свою главную опору на рубежи?
— Я не понимаю, решительно не понимаю. Вчера, во время битвы, когда сил Бяньду не хватало и даже государь собирался бросить город, если бы эти двое не привели войска на помощь, сегодня в Бяньду реки крови текли бы так же, как в тех павших городах на границе! Та женщина, что била в барабан, уже все ясно сказала. Почтенный Чжан Пинцзин там, помощник министра Гань и Чжэншоу-сяньсэнь тоже там. Даже если в ваших сердцах тысячи расчетов и бездна сомнений, неужели так трудно сперва подойти к тому помосту, попросить у заместителя главного цензора Ло то исковое прошение и внимательно прочесть его, прежде чем принимать решение? Почему вы колеблетесь, почему не хотите признать очевидное, почему не спросите свое сердце: действительно ли он не мог выжить, или же вы просто предпочитаете, чтобы он был мертв?
Сюй Дань говорил все более горячо и громко, он не знал, какая сила двигала им, чувствуя лишь, что обязан высказать эти слова. Они копились в его груди, раскаляясь добела, и если бы он не дал им воли, пламя сожгло бы его самого.
— Неужели среди вас нет никого, кто писал бы по нему искренние поминальные стихи? Неужели никто не ценит те усилия, что прилагала Ее Величество все эти годы, и не помнит заслуг Его Высочества в борьбе с саранчой, строительстве водных путей и искоренении культа Гуйцзяо? Разве нет среди вас друзей Ян Чжуна, Цзо Чэньцзяня или Лю Фуляна? Разве никто не пил вино и не беседовал с пятым принцем Сун Ци? Если все это правда, то сколько людей на реке Тинхуа и у стен Юйшитая, сколько невинно убиенных душ смотрят сейчас на нас! Мы тоже — несчастные люди, которых ввели в заблуждение, так неужели мы не осмелимся потребовать правды для самих себя?
- Я помышляю о небожителе, что на желтом журавле улетел на запад (我思仙人已乘黄鹤而西去, wǒ sī xiānrén yǐ chéng huánghè ér xī qù) — аллюзия на классические поэтические образы бессмертных, улетающих в обитель богов на священном журавле. ↩︎
- Гора Ваньсуй (万岁山, Wànsuì shān) — Гора Десяти тысяч лет (Долголетия); объект императорских садов, символизирующий высшую власть и вечность. ↩︎
- Плач по Цзиньтяню (哀金天, Āi Jīntiān) — название стихотворения; «Цзиньтянь» («Золотое небо») — эпитет, выступающий здесь как метафора усопшего принца. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
