Он криво усмехнулся, вспомнив труп возлюбленной, который видел тогда в колодце. В тот миг он не понимал, отчего сердце разрывается на части — то ли от ран на теле, то ли от затаённой боли в душе. Лишь когда до ушей долетел тихий шорох, Лу Хэн с трудом повернул голову.
Он увидел пару угольно-чёрных глаз, мерцающих в тусклом свете огня.
Зелёное одеяние носили чиновники самых низших рангов империи Даинь. Когда же он сам изредка надевал повседневное платье, оно всегда было тёмно-красного цвета.
Несколько дней назад этот чиновник в зелёном халате стоял на коленях перед ширмой и, рискуя жизнью, выхватил его клинок, чтобы проложить себе путь из тупика.
Теперь же всё изменилось, и в безнадёжном тупике оказался он сам.
Люди из Министерства наказаний, увидев в руках Е Тинъяня пожалованную императором золотую табличку, поспешно отперли замок, принесли деревянный стул, на которых обычно проводили допросы, и удалились восвояси, боясь помешать важному делу человека, приближённого к государю.
Е Тинъянь не сел на стул. Дождавшись, когда стража уйдёт, он медленно подошёл и присел на корточки перед Лу Хэном, у которого не было сил даже ползти. Е Тинъянь протянул руку, коснулся следов на его шее, и пальцы тут же окрасились кровью.
— Фэн Ин.
Лу Хэн не желал слушать его речей, но стоило этим словам сорваться с губ гостя, как он резко вскинул голову и воззрился на молодого чиновника, словно увидел призрак.
— Знаешь ли ты, что означает твоё имя? — Е Тинъянь не смотрел на него, проговорил, опустив глаза. — «Фэн» — значит встретить, увидеть. «Ин» — это грудь, что подразумевает сердце. Склонив голову, увидеть сердце — лишь так можно обрести постоянство. Помнишь ли ты хоть что-то из этого наставления?
Лу Хэн замер, вздрогнув всем телом, а затем, густо покраснев, потянулся испачканной в крови и грязи рукой к подолу его одежды, издавая нечленораздельные звуки: «а-а…».
Однако Е Тинъянь понял, что тот хотел сказать:
— Ты хочешь спросить, почему я всё ещё жив?
Он и раньше не любил называть себя «гу», чаще используя «бэньгун».
Кровь на подоле его больше не заботила. Наследный принц Чэнмин в прошлом превыше всего ценил чистоту, но теперь он изменился до неузнаваемости, всё в нём перевернулось с ног на голову.
Лу Хэн пристально смотрел на него, пытаясь отыскать хоть какие-то тени прошлого, но это прекрасное лицо было совершенно чужим, словно чистый лист.
Он мог поклясться, даже если бы Тайхоу Сяньчэн восстала из мёртвых, она бы ни за что не узнала в нём родного сына.
Е Тинъянь поднял на него взгляд, в котором промелькнула мимолётная скорбь, и медленно произнёс:
— Мне вовсе не обязательно было приходить самому, но я столько лет взращивал тебя, что счёл должным прийти и проводить. Фэн Ин…
Он вынул из-за пояса обоюдоострый короткий меч Цзиньтяньвэй, снял ножны и осторожно вложил оружие в руку Лу Хэна, а затем, сжимая его ладонь, приставил острие к его же горлу.
С самой первой услышанной фразы Лу Хэн впал в состояние лихорадочного оцепенения. Теперь, когда кончик клинка коснулся кожи, он понимал, что жить ему осталось недолго, но всё равно не мог унять дрожь перед лицом неминуемой смерти. Рука, державшая меч, неистово тряслась, а из горла вырывались истошные хрипы.
— Я знаю, ты всё ещё надеешься, что раз тебе известна моя тайна, то, сообщив о ней Сун Ланю, ты получишь помилование, — с оттенком сожаления произнёс Е Тинъянь. — Но такой возможности у тебя больше не будет. На самом деле с того момента, как ты решился на предательство в поисках второго хозяина, твой конец был предрешён. Жадность и злые помыслы присущи каждому, поэтому люди держат над собой меч и занимаются самосозерцанием, не смея расслабиться. А ты… Моей ошибкой было выбрать тебя тогда среди беженцев, переправлявшихся на юг.
Лу Хэн внезапно затих. Он сжимал меч, не в силах вымолвить ни слова от охватившего его трепета, лицо его было мокрым от слёз и соплей — жалкое зрелище.
Е Тинъянь внимательно разглядывал его и продолжал:
— Помнишь ли ты, куда вонзился твой меч в ночь праздника Юаньсяо на третий год девиза Тяньшоу?
Лу Хэн проследил за его рукой.
Е Тинъянь прижал ладонь к ране на том месте, где недавно выжег клеймо раба, и едва заметно улыбнулся:
— Просыпаясь посреди ночи, я часто вспоминаю тебя, вспоминаю твоего императора, вспоминаю императрицу… Думаю о том, почему вы все предали меня.
Лу Хэн замер, осознав смысл его слов, и вдруг издал жуткий, странный смех.
Чжан Буюнь бросила его ради своего «пути», но оказалось, что в сердце этого скрывающего своё имя бывшего принца его возлюбленная тоже была предательницей.
Е Тинъянь продолжал:
— Даже если воин Цзиньтяньвэй погибает, его личное оружие должно храниться в зале Чанфэн для поминовения. Этот клинок окроплён моей кровью и твоей, ему больше не место на Стене Героев. В тот год, когда твой наставник пал на поле боя, я вернул его длинный меч и начертал у той стены…
— Глубоки и чисты воды реки, на берегу растут клёны. Взор устремляется на тысячи ли, и сердце ранит весенняя печаль…
— А-а-а!!!
Из горла Лу Хэна вырвался клокочущий смех, сменившийся пронзительным воплем. Неизвестно откуда взяв силы, он внезапно крепко сжал рукоять меча и с яростью полоснул себя по горлу.
Кровь хлынула фонтаном, забрызгав перед его бывшего господина.
Тот даже не шелохнулся, дочитывая незаконченное стихотворение.
У тебя в этой жизни больше не будет шанса умереть героем.
— …О душа, вернись! Скорблю о Цзяннани. 1
Когда люди из Министерства наказаний, услышав шум, поспешно прибежали, они увидели лишь чиновника в зелёном халате, неспешно выходящего из камеры. Его одежда была забрызгана кровью, но лицо оставалось бесстрастным:
— Государь поручил мне сегодня принести и показать господину Лу его старое оружие. Кто же знал, что он не вынесет страданий, выхватит клинок и перережет себе горло.
Судебный пристав вошёл в камеру, бросил короткий взгляд на тело и кивнул встречавшему его Чжан Пинцзину:
— И впрямь самоубийство.
Чжан Пинцзин облегчённо вздохнул и вежливо обратился к Е Тинъяню:
— Вы, должно быть, натерпелись страху, Е Юйши. Я укажу в бумагах, что преступник покончил с собой. Даже если в Цензурате или Суде по уголовным делам в это не поверят, они точно не смогут найти никаких зацепок.
Е Тинъянь учтиво ответил:
— Благодарю за труды, господин Чжао Шилан.
- Глубоки и чисты воды реки, на берегу растут клёны. Взор устремляется на тысячи ли, и сердце ранит весенняя печаль… О душа, вернись! Скорблю о Цзяннани (湛湛江水，上有枫，目极千里，伤春心……魂兮归来，哀江南, zhàn zhàn jiāng shuǐ, shàng yǒu fēng, mù jí qiān lǐ, shāng chūn xīn… hún xī guī lái, āi jiāng nán) — цитаты из «Призывания души» (Чжао Хунь) и аллюзия на «Плач по Цзяннани» Юй Синя, выражающие тоску по родине и горечь утраты. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
