Спустя несколько дней Цзи-ван в конце концов не выдержал и повёл войска на штурм Наньду. Когда карта была развернута до конца, показался кинжал1. Он сошёлся с Су-ваном в кровавой схватке, пустив в ход настоящее оружие. Улицы Наньду заполнили оглушительные крики сражающихся, воцарился полный хаос. Все простые люди заперлись в своих домах, не смея выходить наружу. Фан Сянье тоже оказался заперт в храме Цзиньань, и ему ничего не оставалось, кроме как изо дня в день сопровождать Императора.
Император и впрямь уже был подобен стреле на излёте, однако всё ещё держался из последних сил, ожидая, когда двое его сыновей вцепятся друг другу в глотки и оба понесут тяжёлые потери. Тогда он явится сам, чтобы нанести последний удар.
Фан Сянье вместе с евнухом Чжао заботился об Императоре. Наставник Сунъюнь, глубоко сведущий в искусстве врачевания, каждый день приходил проверить пульс и приносил отвары.
Как-то раз в сумерках Император наконец очнулся от затяжного беспамятства. Блуждающим взором он окинул тени деревьев за окном и внезапно обратился к Фан Сянье:
— Подданный Фан, прежде вы говорили, что с детства лишились отца. Как это произошло?
Фан Сянье был несколько удивлён. Почтительно поклонившись, он ответил:
— Докладываю Его Величеству, в годы моего детства в родных краях случилась засуха, и поля не принесли ни зёрнышка. На пути к спасению от голода трое из нашей семьи из пяти человек умерли. Отец продал меня в слуги в богатый дом, а после меня ещё много раз перепродавали. К счастью, мне повстречался один учитель. Он пожалел меня за мою полную невзгод судьбу, выкупил и обучил грамоте, благодаря чему я смог подготовиться к экзаменам.
— А что же тот учитель? И ваш отец?
— Учитель скончался от болезни. Позже, когда я отправился искать отца, то узнал, что он умер на второй год после нашей разлуки.
Император на некоторое время замолчал, повернул голову и принялся разглядывать Фан Сянье. В его усталых глазах не было жизни. Он произнёс:
— Рассказывая о такой судьбе, подданный Фан сохраняет удивительное спокойствие.
— Все люди в этом мире страдают, и я не одинок в этом. — Помедлив, Фан Сянье добавил: — Я поступил на службу именно в надежде, что на свете станет хоть немного меньше людей с горькой долей.
В эти дни он всегда отвечал на вопросы Императора крайне достойно: не приписывал себе заслуг, не жаловался на трудности и вёл себя в высшей степени хладнокровно. Император умолк. Прищурившись, он безучастно наблюдал за тем, как солнечный свет постепенно меркнет. Когда осталась лишь тонкая полоска тускло-жёлтого сияния, он тихо проговорил:
— Солнце вот-вот зайдёт.
Когда Фан Сянье, следуя его словам, поднял голову и посмотрел в окно, он услышал:
— Я знаю, что подданный Фан умен и способен. Я видел те результаты, которых вы добились в хубу, а также в двух округах — Юньчжоу и Лочжоу. Ваши предложения по реформам, изложенные в докладах, весьма проницательны. Но, подданный Фан, в этом мире никогда не было недостатка в умных людях, не хватает лишь подходящего случая.
— Если бы я мог прожить ещё несколько лет, ваш шанс был бы куда лучше нынешнего.
Император говорил спокойным тоном, словно вёл с ним задушевную беседу. Фан Сянье размышлял над смыслом его слов. Вероятно, Император имел в виду, что изначально планировал за эти годы ещё больше укрепить влияние вана Цзинь; возможно, он хотел вывести Фан Сянье из-под крыла Пэй-гогуна и тайно передать в подчинение вану Цзинь.
Однако при нынешнем положении дел на всё это уже не оставалось времени.
— Вы спасли меня и за всё это время ни словом не обмолвились о моём местонахождении. Сунъюнь говорил, что вы человек, заслуживающий доверия. Он всегда безошибочно видит людей, и в этот раз тоже не ошибся, — бесстрастно произнёс Император. Он перевёл взгляд на Фан Сянье и сказал: — Раз так, я дам подданному Фану этот шанс.
— Я составлю указ. За заслуги в спасении государя я жалую вам титул Чжунхэ-хоу и назначаю вас заместителем Шумиюаня и советником.
Фан Сянье застыл в оцепенении. Должность заместителя Шумиюаня и советника означала вхождение в число высших сановников государства. По ровной дороге подняться к лазурным облакам2. Об этом месте он мечтал с самого начала своей службы. Он немедленно пал ниц, вознося благодарности, но в его сердце за изумлением и трепетом тень сомнения перевесила радость.
Ему казалось, что всё не может быть так просто.
Помолчав, Император негромко добавил:
— Помнится, у вас с главнокомандующим Дуанем старые нелады.
Помедлив, Император словно со вздохом заметил:
— Главнокомандующий Дуань до сих пор так и не вернулся.
Дурное предчувствие в душе Фан Сянье начало медленно расти.
Посланник, отправленный Императором, разумеется, уже давно прибыл в лагерь Дуань Сюя. По пути он, конечно же, столкнулся с разбойниками и едва не расстался с жизнью, сохранив лишь девять смертей и одну жизнь. Однако императорский указ и военный тигр-талисман были утеряны. Дуань Сюй принял посланника со всей учтивостью, выразив полную уверенность в его словах, однако заявил, что, не видя талисмана и указа, по закону он никак не может отвести войска.
Устроив посланника на отдых, он продолжал заниматься своими делами как ни в чём не бывало, будто и вовсе не знал о происходящем в Наньду. Дин Цзинь заметил, что утеря талисмана и указа сама по себе — тяжкое преступление, и по логике вещей посланник должен был давно сбежать. Но тот, не жалея сил, примчался сюда с известием. Видимо, эта весть для него была дороже жизни, а значит, она правдива.
Ши Бяо помрачнел и обратился к Дуань Сюю:
— Император велит нам возвращаться, а мы не идём. Не станут ли с нами потом сводить счёты после осени, не полетят ли наши головы?
Дуань Сюй, скрестив руки на груди, смотрел на разложенную на столе географическую карту с нанесённым расположением войск. Он ответил, не касаясь сути вопроса:
— Ши Бяо, каковы наши потери с тех пор, как мы начали наступление на Ючжоу?
Ши Бяо почесал в затылке. Дин Цзинь взглянул на него, покачал головой и ответил вместо него:
— В армии Гуйхэ сто тридцать тысяч человек, убитых три тысячи, раненых девять тысяч. В армии Чэнцзе семьдесят тысяч человек, убитых восемьсот, раненых три тысячи. В армии Танбэй сто тысяч человек, убитых пять тысяч, раненых пятнадцать тысяч. Итого более восьми тысяч восьмисот убитых и двадцать семь тысяч раненых.
Дуань Сюй кивнул:
— Мы нападаем, они обороняются. В Ючжоу сложный рельеф, наши боевые потери гораздо выше, чем у Даньчжи. Мы разбили силы Даньчжи, и они оставили большую часть городов Ючжоу, но их основные силы всё ещё целы. Стоит нам увести войска, и тринадцать городов Ючжоу, которые мы захватили, тут же вернутся в руки Даньчжи. Мало того, неизвестно, не пострадают ли соседние с Ючжоу округа Цзинчжоу и Цичжоу. Так ради чего были ранены и за что погибли эти тридцать с лишним тысяч человек?
Неужели жизни знати, заполнившей Наньду, — это жизни, а жизни воинов, павших на поле боя, — нет?
Этих дерзких слов Дуань Сюй так и не произнёс. Он лишь поднял глаза на Ши Бяо, и на его лице заиграла улыбка.
— Мои воины ни за что не умрут напрасно. Земли, которые я, Дуань Сюй, отвоевал, никто не заставит меня выплюнуть обратно. Если за возвращение придётся расплачиваться головой, моя слетит первой, вас я подставлять не стану, не беспокойся.
Ши Бяо смутился и громко воскликнул:
— Жизнь Ши Бяо принадлежит главнокомандующему! Что главнокомандующий прикажет, то я и сделаю! Пока моя голова на плечах, я ни за что не дам вашей упасть!
Дин Цзинь холодно бросил:
— Только и горазд хвастаться.
- Когда карта была развернута до конца, показался кинжал (图穷匕见, tú qióng bǐ xiàn) — об обнаружении скрытых до поры до времени намерений. ↩︎
- По ровной дороге подняться к лазурным облакам (平步青云, píng bù qīng yún) — о стремительном и лёгком карьерном росте. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
