Вернувшись домой, Чжэньнян сразу понесла горячую воду в комнату дедушки с бабушкой. Подойдя к двери, она ещё снаружи услышала их разговор.
— Эх, Цзинфу и впрямь теперь хлебнул немало горя, — сдавленным от слёз голосом сказала бабушка.
— Мужчине, раз уж он живёт на этом свете, положено уметь терпеть самые тяжкие лишения. Раньше это ты слишком его баловала, вот и дошло до того, что хорошее семейное хозяйство развалилось до последней нитки. А теперь что такого в том, что он немного пострадает? По-моему, как отец, он даже Чжэньнян уступает. Вот уж кто умеет терпеть трудности, так это Чжэньнян, — послышался грубоватый голос деда.
— Всё тебе только меня винить, что я его баловала? Когда старший, Цзинкуй, был жив, я его не баловала. Он таскался за тобой по горам да оврагам, надорвал здоровье, заболел и умер. Если сравнить с Цзинкуем, то Цзинфу, пусть и непутёвый, всё же живой, из плоти и крови; уж лучше такой, чем вовсе никого, — сердито огрызнулась бабушка, услышав, как старик Ли укоряет её за то, что она избаловала сына.
Услышав это, Чжэньнян вдруг вспомнила, что, кажется, старший брат как-то упоминал: у них когда-то был ещё и старший дядя. С малых лет он учился у деда ремеслу изготовления туши. Но потом, однажды отправившись в горы искать сосну, то ли попал под дурной морок, то ли столкнулся с нечистой силой, словом, после этого слёг и уже не поднялся.
Умер он за три дня до свадьбы, а его так и не ставшая женой невеста из-за этого превратилась во «вдову у ворот» и до сих пор жила одна.
И её положение оказалось поразительно похожим на то, в каком была сама Чжэньнян.
Именно потому, что старший дядя умер рано, бабушка особенно баловала её отца. Кто же знал, что эта любовь так его искривит.
Размышляя об этом, Чжэньнян уже собиралась войти, как вдруг снова услышала слова бабушки:
— Эх, в этот раз Чжэньнян и правда натерпелась обид. Эти управляющие из тушечной мастерской совсем уже ни на что не похожи.
После этого бабушка ещё некоторое время что-то недовольно бормотала себе под нос.
— Да, Чжэньнян обидели, но на этот раз она всё уладила очень хорошо, — сказал старик Ли.
— И правда, девочка у нас почтительная. Сегодня с таким трудом заработала немного денег и сразу побежала покупать нам груш в сиропе. Только как-никак Чжэньнян всё же девочка. Это выжигание сажи совсем не женское дело. Я в тот день увидела её всю с чёрным лицом, в копоти, у меня сердце разболелось. Вот думаю: не позвать ли сваху Чжан? Пожалуй, пора бы уже подыскать Чжэньнян хорошую семью. Будет на кого опереться и не придётся терпеть такие мучения.
— Хорошую семью мы, конечно, должны ей подыскивать. Но у этой девочки настоящий талант к тушечному делу, и вот так просто его бросить тоже жаль. К тому же, разве ты забыла о девушке из семьи Чжэн, которая когда-то была просватана за Цзинкуя? Цзинкуй умер и тем самым загубил и её судьбу. Недавно старший господин Чжэн тоже умер, и я слышал, что той девушке сейчас живётся нелегко. В этот раз молодой господин из семьи Тянь хоть и остался жив, но ведь он всё-таки едва не умер и до сих пор лежит в постели. К тому же с Чжэньнян всё равно уже связали дурную славу, а семья Тянь ещё и разорвала помолвку. Её положение ничем не лучше, чем было тогда у дочери семьи Чжэн. И что будет дальше, пока ещё неясно. Вместо того чтобы надеяться на других, лучше дать ей умение, с которым она сможет сама устроиться в жизни и твёрдо стоять на ногах.
Слушая эти слова деда снаружи, Чжэньнян почувствовала, что они легли ей прямо на сердце. Разве не так оно и есть?
С этой мыслью она уже подняла полог, чтобы войти, но тут услышала, как дед продолжил:
— Хотя жечь сажу и вправду не женское дело. Завтра, пожалуй, схожу к Девятому и поговорю, чтобы Чжэньнян взяли работать в тушечный павильон, пусть хотя бы глаз набивает.
— Дедушка, вам не нужно идти к Девятому дедушке. Даже если внучке и впрямь суждено работать в тушечном павильоне, то люди из павильона сами должны прийти и позвать меня, — сказала Чжэньнян, входя в комнату.
Она подошла к стоявшему в стороне деревянному тазику, сама налила горячей воды, смочила полотенце и стала обтирать деду лицо.
Бабушка, сидевшая рядом, смотрела на это с доброй улыбкой.
— Ого, вот это замах. Неужто ты думаешь, что только из-за той партии сажи, что ты сегодня выжгла, тушечный павильон сам прибежит тебя приглашать? Да я тебе скажу: очень может быть, что в мастерской до сих пор считают, будто ту сажу сегодня выжег я, — сказал старик Ли вроде бы в шутку, но наполовину вполне серьёзно.
— Внучка это понимает. Боюсь, девять человек из десяти, а то и все почти, думают, что та сажа — дело рук дедушки, а я лишь стояла за спиной, — ответила Чжэньнян.
Говоря это, она сменила деду таз для ног, помогла ему устроиться для ножной ванны и продолжила:
— По правде говоря, я думаю, что даже если все узнают, что ту сажу выжгла я, меня всё равно не станут приглашать в павильон. Максимум, будут присылать материалы, чтобы я жгла сажу у себя дома, а они потом станут её выкупать. Всё-таки внучка — девушка, мне трудно работать в общем мастерском навесе наравне со всеми.
— Раз ты сама всё это понимаешь, почему тогда говоришь, что если тебе и идти в тушечный павильон, то только по приглашению от них? Ты ведь должна знать, что такая возможность очень мала, — сказал старик Ли, с удовольствием распаривая ноги и уже всерьёз увлёкшись разговором с внучкой.
Чжэньнян повернула к нему голову и спросила:
— Дедушка, в изготовлении туши ведь самое главное — это рецептура?
— Верно, — кивнул тот.
— И под этой рецептурой имеется в виду прежде всего рецепт замеса туши? — продолжила Чжэньнян.
Замес туши — это процесс, когда сажу, клей и другие добавки соединяют, формируя тушечную массу.
Старый господин Ли снова кивнул.
— Но разве у самой сажи не может быть своей рецептуры? — в ответ спросила Чжэньнян.
Услышав слова Чжэньнян, старик вдруг широко раскрыл свои прищуренные глаза и уставился на неё, по этому взгляду было ясно, что он велит ей продолжать.
— Насколько известно вашей внучке, в «Записках о туши. Лаковая сажа и клей» Хэ Суна есть такая запись: мастер туши эпохи Сун по имени Шэнь Гуй выжигал сажу из сосновой копоти вперемешку с жиром и остатками лака, и так получалась «лаковая сажа». Разве это нельзя считать рецептурой сырья для сажи? — с улыбкой сказала Чжэньнян.
— Значит, у тебя есть новая рецептура сырья? — пристально глядя на неё, спросил старик Ли.
— Да. Кажется, это было позапрошлой зимой, во время большого снегопада. Несколько странствующих учёных не смогли выбраться из города и остановились передохнуть у дядюшки Шуя, возле его «тигровой печи». Ваша внучка как раз пошла за водой и услышала, как они беседуют широко, обо всём на свете. Я так заслушалась, а потом они заговорили о хуэйской туши. Среди них был и настоящий любитель хорошей туши, и, говоря о старинных видах сырья для сажи, он обмолвился, что если добавлять сырой лак в тунговое масло, то сажа получается ещё лучше. В тот день я как раз читала дедушкины записи о тушечном деле, и из любопытства попробовала это дома. А позже добавила ещё и свиное сало, и результат при выжигании сажи вышел очень хорошим.
На самом деле Чжэньнян говорила о том сырье, из которого в более поздние времена делали первоклассную лаковую тушь.
Хотя прежде у неё уже был удобный предлог в виде записей деда Ли, всё же заявить, будто такую рецептуру она выдумала сама, было бы уже слишком. Поэтому она и сослалась на странствующих учёных.
Да и вообще, с древних времён среди учёных не было ни одного, кто не любил бы хорошую тушь. В Южной Тан Хань Сицзай изготовил тушь «Мускусная луна», Су Ши — тушь «Справедливость Снежного чертога»; всё это была тушь, созданная самими литераторами.
Так что свалить это на учёных мужей было самым безопасным вариантом.
— А по сравнению с той сажей, что ты сегодня сдала, каков результат? — спросил старик Ли, и глаза его прямо засверкали.
— Ещё лучше, — с лукавой улыбкой ответила Чжэньнян.
Тут старый господин Ли уже и думать забыл о том, что всё ещё парит ноги: он тут же опустил одну ногу прямо на пол и начал ходить по комнате взад-вперёд. На лице у него читалось такое возбуждение, будто он вот-вот бросится немедленно всё проверять сам. Но потом он всё же вспомнил свою клятву больше никогда не прикасаться к туши и тяжело вздохнул.
— Ты что, старик, совсем из ума выжил? Даже обувь не надел! А если простудишься, что тогда делать? — всполошилась бабушка.
Чжэньнян тоже поспешила подойти и помогла деду снова сесть на место.
Дед и внучка переглянулись и оба улыбнулись.
— Только вот не знаю, где теперь достать сырой лак. Тот, что был раньше, я выпросила у одного проходившего мимо лакировщика, а теперь его и след простыл, — сказала Чжэньнян.
— У твоего Шестого дедушки есть участок горного леса, а в нём как раз растёт целая роща деревьев цишу1. Можешь попросить у него, — сказал дед Ли.
Раньше Чжэньнян, конечно, об этом не знала. Услышав слова деда, она тут же энергично закивала:
— Тогда завтра же пойду к Шестому дедушке.
Шестой господин из семьи Ли жил в деревенском имении за городской стеной.
- Цишу (漆树, qīshù) — это лаковое дерево (Rhus verniciflua / Toxicodendron vernicifluum), ключевой элемент в производстве элитной китайской туши и лаковых изделий. Самая дорогая и качественная тушь делалась не просто из сосновой сажи, а из сажи, полученной при сжигании смеси растительных масел и смолы лакового дерева. Такая тушь давала глубокий, «влажный» черный блеск с фиолетовым отливом и была чрезвычайно стойкой. Очищенный сок (лак) иногда добавляли в состав туши для придания бруску твердости («твердый как нефрит») и защиты от насекомых и влаги. Сок лакового дерева содержит урушиол — сильный аллерген. Мастера, работавшие с ним, часто страдали от кожных высыпаний, что делало производство туши не только искусством, но и опасным ремеслом.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
