К вечеру дом заволокло тяжёлой, безысходной тоской.
От копоти масляной лампы щипало глаза, и они всё время слезились.
Под её тусклым светом Чжэньнян перебирала оставшиеся от отца вещи. Рядом сидела мать: то вдруг принималась выть, то срывалась на брань — видно было, что она целиком ещё захвачена своим горем.
Невестка Чжэн сидела подле неё и тихо уговаривала:
— Невестка, мёртвых не вернуть. Надо всё-таки крепиться. Ведь теперь вся эта семья — старики и дети — будет держаться на тебе. Если ты сама от горя сломаешься, как они потом жить будут?
Она мягко поглаживала Чжао по спине.
— Я и сама это понимаю, невестушка, — утирая слёзы, ответила та. — Только сердце меня не слушается…
Она уставилась в тусклое пламя лампы, будто вспоминая что-то далёкое.
— Если по правде, отца Чжэньнян я раньше и впрямь ненавидела. Он, может, и по бабам не бегал, зато пил, ел в своё удовольствие, играл — чего только не делал. Скажу уж совсем злое: бывало, в сердцах я и правда думала, хоть бы его те, кто за долгами приходил, до смерти избили. Но с прошлого года, как отец выгнал его из дома, в доме вроде бы и легче стало без него, а я вдруг начала тосковать. Потом он стал время от времени присылать домой деньги на расходы…
Тут она даже слабо усмехнулась, но эта усмешка вышла страшнее плача.
Невестка Чжэн лишь кивала.
Она понимала, что сейчас Чжао нужен не совет, а просто человек, который будет слушать. Потому она и не перебивала.
— Сама знаешь, сначала он на пристани таскал грузы. Много ли там заработаешь? Да ещё на жизнь надо было тратиться. Те деньги, что он присылал, — Чжэньнян и за день больше могла выручить. А мне всё равно казалось, что нет на свете денег дороже. Я их все откладывала. Он ведь сам говорил, что тогда, по глупости, натворил дел, и из-за него после свёкору пришлось в возмещение передать долю восьмой ветви в тушечной мастерской седьмой. Он говорил, что будет зарабатывать, пока не накопит достаточно, а потом выкупит назад ту долю мастерской, что принадлежала восьмой ветви. Вот я и копила, копила… А потом вдруг такое…
И она всё говорила, говорила без конца, словно не замечая ничего вокруг.
— Раз у него была такая мысль, значит, тебе тем более надо собраться и помочь исполнить его желание, разве нет? — мягко сказала Чжэн Ламэй. — И потом, надо ведь думать и о хорошем. Что там случилось за заставой, кто теперь разберёт? Да, караван погиб, но ведь тела Второго брата никто не видел. Я раньше слышала от Цзинкуя, что он с детства был смышлёный. Может, когда дацзы напали, он и успел ускользнуть. Кто знает, вдруг однажды ещё вернётся? Как бы там ни было, жить всё равно надо дальше мирно, с благословением и радостью.
После того как Чжао выплакалась, ей и правда стало немного легче. А слова невестки Чжэн, пусть и с трудом, всё же помогли ей взять себя в руки.
— А ведь ты права, — сказала она. — Пойду-ка на кухню. Свёкор со свекровью за весь вечер и рисинки в рот не взяли, надо хоть жидкой каши им сварить.
С этими словами она поднялась.
Как и сказала Чжэн Ламэй, времени на то, чтобы предаваться горю, у неё почти не оставалось. Нужно было снова собираться с силами и держать на себе весь дом.
— Ты посиди, отдохни. Я сама схожу, сама, — поспешила сказать невестка Чжэн.
— Нет уж, лучше я. Чем больше буду хлопотать, тем меньше стану думать об этом мертвеце. Сейчас я даже думаю, что лучше бы он вовсе не менялся к лучшему. Тогда и тоски по нему во мне было бы меньше…
Покачав головой, Чжао вышла.
Чжэн Ламэй всё же не успокоилась и пошла следом — и за ней приглядеть, и заодно посмотреть, как там свёкор со свекровью. Всё-таки для стариков нет муки тяжелее, чем провожать в могилу собственного сына.
Чжэньнян осталась в комнате одна.
Она аккуратно складывала отцовскую одежду вещь за вещью, разглаживая даже самые маленькие складочки, чтобы всё лежало ровно и опрятно.
А в голове всё звучали слова матери.
Она и представить не могла, что Ли Цзинфу столько времени жил одной мыслью: заработать денег и выкупить обратно долю восьмой ветви в тушечной мастерской.
Хотя мастерская семьи Ли и принадлежала прежде всего главной линии рода, изначально доли в ней имели также шестая, восьмая и девятая ветви.
Как говорили когда-то предки Ли, мастерская была наследственным делом всех потомков рода Ли.
Просто из-за давних событий восьмая ветвь утратила свою долю, и её пришлось передать седьмой в счёт возмещения.
И теперь Чжэньнян вдруг подумала, что если она не примет мастерскую на себя, не случится ли всё так, как записано в родословной? Не перейдёт ли мастерская в руки Ли Цзиньцая, так что от наследия рода в конце концов не останется вообще ничего?
Если так и будет, тогда как исполнится желание её отца и матери?
Потом она вспомнила, с какой теплотой к ней относилась Седьмая бабушка. Вспомнила и тот день, когда семья Тянь разорвала помолвку, и как старшая госпожа тогда встала на её сторону. А вслед за этим перед глазами всплыло лицо её деда из прошлой жизни — та боль, с которой он говорил о прерванной традиции туши Ли. Вспомнились и сегодняшние слова нынешнего деда. И судьбы тех тётушек и невесток, что были описаны в родословной.
Всё это одно за другим поднималось в памяти.
И впервые Чжэньнян всерьёз задумалась: а не стоит ли ей и вправду принять устроенное Седьмой бабушкой и взять мастерскую в свои руки?
Есть в жизни дороги, которых не миновать, какими бы трудными они ни были.
Если уж надо идти — то только вперёд. Отступать тут не было причины.
— Ай, беда! Не поймёшь, где загорелось! Гляньте-ка, дым-то в самое небо валит!
Вдруг снаружи, за двором, поднялся шум. Из переулка у воротного прохода донеслись топот ног и встревоженные крики.
Семья Ли была слишком поглощена своей утратой, и сперва никто не обратил на это внимания. Но вскоре с улицы донёсся новый вопль:
— Похоже, это у мастерской семьи Ли пожар!..
Дома в переулке у ворот были такими, что звук в них почти не глушился. Даже из своей комнаты Чжэньнян разобрала эти слова.
У неё перехватило дыхание.
Она рывком выскочила наружу.
Старик Ли и остальные, по-видимому, тоже всё услышали и уже вышли во двор.
Все стояли, глядя вдаль: там, совсем неподалёку, клубами поднимался в небо густой дым.
И, похоже, шёл он как раз со стороны тушечной мастерской семьи Ли.
— Дедушка, я пойду посмотрю, — быстро сказала Чжэньнян, не скрывая тревоги.
Как бы там ни было, раз Седьмая бабушка оставила письмо, назначив её наследницей мастерской, сейчас она не имела права оставаться в стороне.
С этой мыслью она сорвалась с места и выбежала за ворота.
— Сестра, подожди! Я с тобой! — крикнул Ли Чжэнлян и бросился следом, отпускать её одну он не хотел.
Вскоре брат с сестрой уже добежали до улицы Четырёх сокровищ.
У тушечной мастерской семьи Ли в эту минуту царил полный хаос.
Все метались, тушили огонь. А ведь если бы пламя по-настоящему разошлось, выгорел бы целый квартал. Мастерская стояла вплотную к улице Четырёх сокровищ, здесь у многих лавок были склады и запасы товара — как же людям было не спешить? Каждый бросился на помощь изо всех сил.
Общими усилиями пожар всё-таки удалось сдержать в небольших пределах. Огонь не успел разгуляться, только дым стоял страшный, едкий, удушливый.
— Уж не ваша ли семья Ли решила спалить всё сама, лишь бы уклониться от изъятия соснового сырья? — в этот момент из толпы протолкался Тянь Бэньчан и крикнул управляющему Шао, который как раз распоряжался тушением. — Напоминаю вам: эта партия сосны уже зарегистрирована в Управлении по тушечным делам. Если к сроку вы её не представите, то и вашей мастерской придёт конец.
— Господин Тянь слишком подозрителен, — ответил управляющий Шао.
Лицо его было перепачкано сажей и золой, так что по нему невозможно было что-либо прочесть.
— Это всего лишь несчастный случай. Та партия соснового материала хранится в восточном складе мастерской, далеко от очага пожара. Даже если бы здесь всё выгорело дотла, до того склада огонь бы не добрался.
— Вот и хорошо. Тогда не стану мешать управляющему Шао. Только ещё раз напомню: из трёх дней один уже прошёл. Осталось два — так что поторопитесь, — бросил Тянь Бэньчан.
Управляющий Шао лишь крепко сжал губы.
Теперь у мастерской и впрямь были беды и изнутри, и снаружи.
— Не стоит господину Тяню так уж о нас беспокоиться. Раз семья Тянь намерена изъять сосновое сырьё у семьи Ли, неужели дело должно решаться пустыми словами? Вам бы лучше сначала подумать, какую цену вы собираетесь платить. Это, между прочим, тоже предписано Управлением по тушечным делам.
С этими словами из толпы, под защитой старшего брата, протиснулась Чжэньнян и посмотрела прямо на Тянь Бэньчана.
— О, это Ли-гунян? И вы тоже пришли? Что до цены, возьмём по рыночной стоимости. Семью Ли мы не обидим, — с лёгкой улыбкой ответил он.
— По рыночной стоимости? — голос Чжэньнян стал острым, как лезвие. — Насколько мне известно, столетняя сосна сейчас такова, что хоть цену называй, а купить всё равно негде. Одной только «рыночной стоимости» тут явно недостаточно. Или семья Тянь, едва войдя в ремесло, уже решила давить людей властью? И не боитесь всеобщего возмущения? Тогда и я скажу вам одно слово: в тушечном деле Хуэйчжоу вашей семье одной не удержаться.
Раз уж она почти решилась принять мастерскую, то и семье Тянь следовало ответить как следует.
Сосновый мор уже распространился широко, и столетняя сосна стала редчайшим сырьём. Девятый дед в своё время сумел купить эту партию только потому, что успел раньше других. Теперь же найти подобный материал было уже невозможно.
А Тянь Бэньчан ещё смеет говорить о «рыночной цене».
— Хм! — холодно фыркнула Чжэньнян.
— Гляжу, Ли-гунян уже взялась за дела мастерской, — с притворной любезностью сказал Тянь Бэньчан, покосившись при этом на управляющего Шао. Улыбка у него была, а вот в глазах — нет. — Ладно, ради Ли-гунян я подумаю, как назначить цену получше.
В тушечном промысле Хуэйчжоу и без того все знали, что мастерская семьи Ли остерегается Ли Цзиньшуя. Да и вражда между восьмой и девятой ветвями тоже была секретом разве что для слепого.
Если Чжэньнян с её горячностью станет слишком широко вмешиваться в дела мастерской, это наверняка вызовет недовольство и в седьмой, и в девятой ветви. А там, глядишь, можно будет подлить масла в огонь, поссорить восьмую ветвь с самой мастерской — и, кто знает, может, тогда удастся перетянуть и Ли Цзиньшуя, и Чжэньнян в собственную мастерскую Тяней.
Именно такой расчёт и крутился у Тянь Бэньчана в голове.
— Что ж, благодарю вас, господин Тянь, — вдруг с улыбкой сказала Чжэньнян, и в голосе её больше не было ни капли гнева. — У меня тоже есть предложение. Не хотите ли вернуться домой и передать вашему отцу, чтобы он обменял эту партию на право вырубки в сосновом угодье семьи Ло сроком на десять лет?
У Тянь Бэньчана от этих слов дёрнулся уголок рта.
Право вырубки на десять лет в сосновом угодье Ло? Да на такой обмен только безумец согласится.
Поэтому он лишь натянуто усмехнулся:
— Ли-гунян шутит. Не стану больше мешать. Откланиваюсь.
Он решил, что Чжэньнян просто насмехается.
— Как угодно господину Тяню, — спокойно ответила она и сделала приглашающий жест рукой.
Проводив его взглядом, она повернулась к управляющему Шао, на чьём лице теперь читалось какое-то сложное, смутное выражение.
— Управляющий Шао, что здесь всё-таки произошло?
Она указала на мастерскую семьи Ли, из которой по-прежнему валил густой дым.
— Чжэнь-гунян, пойдёмте со мной, — сказал управляющий Шао и пошёл впереди.
Они вошли во двор мастерской и уже у самых ворот услышали крик и шум.
— Отпустите меня! Отпустите! Я всё равно сожгу её, слышите? Непременно сожгу эту мастерскую!
Это была госпожа Цзинь, жена Девятого деда, — она билась, кричала и рвалась вперёд, а братья Чжэншэнь и Чжэнъянь изо всех сил удерживали её.
У Чжэньнян заломило в висках.
Она и представить не могла, что этот пожар в мастерской устроила Девятая бабка.
Глядя на почерневший от копоти навес мастерской, она только и могла, что молча стоять.
Слов у неё не находилось.
— Бабушка, да разве можно жечь мастерскую? — уговаривал её второй двоюродный брат из девятой ветви, Ли Чжэнъянь.
— Почему нельзя?! — взвыла госпожа Цзинь. — В неё вложена вся жизнь твоего деда! Раз уж мастерская всё равно достанется восьмой ветви и будет у них загублена, лучше уж я сама сожгу её дотла!
Сначала умер муж. Потом, когда его тело ещё не успело остыть в могиле, мастерская — совершенно неожиданно для всех — вдруг перешла в руки восьмой ветви.
Как могла госпожа Цзинь проглотить такое?
Её покойный муж и старик из восьмой ветви боролись друг с другом всю жизнь. Даже ноги Цзиндуна, как она считала, пострадали из-за восьмой ветви. Девятая и восьмая ветви были для неё непримиримыми врагами.
Раз мастерская не достанется девятой ветви, значит, и восьмой не видать её.
Так пусть уж лучше всё сгорит.
Госпожа Цзинь уже не думала ни о чём.
Чжэньнян тихо хлопнула себя ладонью по лбу.
Теперь всё стало ясно.
Корень был всё тот же — решение Седьмой бабушки передать мастерскую ей.
— Девятая бабушка, нельзя так! Да, в мастерской — труд всей жизни Девятого деда. Но в ней ведь собран труд всех людей рода Ли. Не будем говорить о прочем — дядя Цзинцюань, второй дядя Цзинго, третий дядя Цзинци, старший брат Чжэнци — они все отдали здесь свои жизни. Тут и жизнь нашего дяди Цзинкуя, и жизнь Девятого деда, и ноги дяди Цзиндуна. Разве всё это можно сжечь одним факелом?
— Хм! — с презрением посмотрела на неё госпожа Цзинь. — Если я сожгу её сейчас — это будет всего лишь бедствие, посланное судьбой. А вот если ты загубишь мастерскую, тогда весь род Ли станет посмешищем для людей. Нет уж, лучше сжечь её теперь.
— Хорошо, — глубоко вдохнула Чжэньнян.
Она сначала посмотрела на госпожу Цзинь, затем обвела взглядом всех собравшихся и громко сказала:
— С тех пор как Седьмая бабушка выбрала меня и завещала мне мастерскую, с самого прошлого вечера и до этой минуты в моём сердце не было ни мига покоя. Я жила в страхе и сомнении — вот каково было у меня на душе. Я боялась, что не смогу вынести эту ответственность. Но сегодня Девятая бабушка дошла до такого… и я вдруг поняла: что бы ни случилось дальше, хуже, чем сгореть в один миг и обратиться в пепел, уже не будет. Так чего же мне теперь бояться?
Тут Чжэньнян на мгновение умолкла, а потом отчётливо, слово за словом, произнесла:
— Раз так… эту мастерскую я, Ли Чжэньнян, принимаю на себя!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
