— Значит, в тех красных конвертах лежали письма о найме? — спросил Ли Цзиндун, провожая взглядом удаляющиеся спины двоих мастеров.
— Да, — кивнула Чжэньнян.
— Добрая ты, — заметил Ли Цзиндун.
— Да нет тут особой доброты, — покачала головой Чжэньнян. — Просто в жизни не стоит загонять людей в угол. Мастер Ма служил в мастерской пятнадцать лет, мастер Цзян — одиннадцать. Пусть громких заслуг за ними и не водится, но потрудились они немало. А я сегодня выставила всё это напоказ, перед всеми, — им и без того было трудно сохранить лицо. Но если бы я не поступила так, мы сами оказались бы в слишком плохом положении. Так что иного выхода не было.
— Верно, — сказал Ли Цзиндун, качнув головой. — Гляжу, ты и вправду переняла у своей Седьмой бабки все её приёмы.
Затем он повернулся к Чжэньнян уже совсем серьёзно:
— Ладно, об этом не будем. Лучше скажи мне вот что: как ты намерена поступить с той партией соснового леса, которую требует семья Тянь? Сейчас для мастерской это самое насущное дело.
Он сидел в кресле на колёсах, и голос его звучал жёстко.
— Здесь можно только уступить им, — ответила Чжэньнян.
И не успела она договорить, как трость в руке Ли Цзиндуна с силой опустилась ей на ногу.
— Нельзя.
Чжэньнян от боли зашипела сквозь зубы, едва не подпрыгнув на месте. В сердце у неё тотчас вспыхнула досада: что это дядюшка Цзиндун вдруг вздумал бить людей ни с того ни с сего?
— Дядюшка Цзиндун, я знаю, что из-за Девятого дедушки вам особенно тяжело смириться с тем, что этот лес придётся отдать. Но сейчас право поставлять податную тушь находится в руках семьи Тянь — тут уж ничего не поделаешь. Не можем же мы в самом деле ждать, пока Тушечное управление явится запечатывать ворота? Тогда мы как раз и попадёмся в ловушку, которую расставила семья Тянь.
Сказав это, Чжэньнян сделала короткую паузу и продолжила:
— И потом, раз уж семья Тянь хочет забрать эту партию соснового леса, пусть хотя бы даст взамен что-то равноценное.
Говоря это, она потирала ушибленную ногу.
Ударил дядюшка Цзиндун вовсе не слабо.
Откуда ей было знать, что незадолго до того её дед сам наведался в дом Ли Цзиндуна и как следует отходил его?
Так что сейчас это была месть.
Самая что ни на есть откровенная месть.
Правда, бил Ли Цзиндун всё же полегче, чем старик Ли.
— Ты думаешь, я против только из-за отца? — резко бросил Ли Цзиндун. — Я в мастерской проработал десятки лет. Неужели, по-твоему, я не умею различать важное и второстепенное? Ты понимаешь вообще, какое сейчас время? Время соснового мора! Сосны гибнут огромными площадями. Теперь в Хуэйчжоу столетняя сосна — редкость, которую почти невозможно встретить. А лучший сорт туши семьи Ли — «Сосновая тушь Чёрный нефрит». Для неё нужен сажевый материал именно из столетней сосны. Сейчас сосновой сажи для такой туши у нас уже не осталось, и запас готовой туши тоже почти иссяк. Как только этот сорт исчезнет из продажи, семье Ли придётся уйти с этой части рынка. А наша масляная тушь и без того уступает туши семьи Чэн. Если так пойдёт и дальше, семье Ли останется только бороться с другими за низший сегмент рынка. Но мелкие мастерские могут удешевлять производство как им вздумается. А семья Ли может так поступать? Нам что, уже не нужна наша многовековая репутация?
Он сыпал вопросами один за другим.
Лицо его оставалось холодным, но в глазах стояла неподдельная боль.
— Дядюшка Цзиндун… — начала было Чжэньнян, желая объяснить.
Но он снова поднял руку и перебил её:
— Обмен? И что, по-твоему, семья Тянь может дать взамен? Никакими деньгами нельзя вернуть упущенный случай. А если ты собираешься требовать у них в обмен право на вырубку соснового участка, то это и вовсе пустая мечта. Даже если семья Тянь вдруг согласится, я ручаюсь: прежде чем передать тебе этот участок, они велят вырубить там все взрослые деревья подчистую. Десять лет права на вырубку? Ты хоть считала, сколько времени растёт одна сосна? Что ты там через десять лет рубить-то собираешься?
Высказав всё это разом, он наконец выплеснул наружу то, что копилось у него внутри все последние дни.
Но Чжэньнян только покачала головой:
— Почему же пустая мечта? В обычное время — да, это было бы невозможно. Но сейчас время соснового мора, и семья Тянь вовсе не обязательно откажется. А даже если они заранее вырубят весь взрослый лес — ну и что? Дядюшка Цзиндун, мне от соснового участка нужны не деревья. Мне нужно масло. Сосновое смоляное масло, что залегает в земле.
И тогда она снова пересказала ему всё то, что уже говорила когда-то своему деду.
Выслушав её, Ли Цзиндун вдруг широко распахнул глаза и в упор уставился на Чжэньнян.
Она не отвела взгляда.
Смотрела прямо и спокойно, с полной уверенностью на лице.
— Запрягите повозку. Я поеду за город, — бросил Ли Цзиндун стоявшему рядом работнику.
Он был человеком, для которого услышанное — ещё не истина, а увидеть собственными глазами — совсем другое дело. Пока он сам не убедится, ничего его не успокоит.
Чжэньнян, разумеется, без лишних слов поехала вместе с ним.
Вскоре они добрались до Лицзуана.
К дому Шестого господина Ли заходить не стали, а сразу направились к сосновому участку. Посторонних тоже звать не стали, Чжэньнян сама взялась копать. И под старым, многолетним пнём действительно нашлось смоляное масло.
Хотя Ли Цзиндун по ремеслу специализировался на резьбе досок, в тушечном деле он был человеком старой школы и хорошо разбирался в саже. Стоило ему взять это смоляное масло в руки, как он сразу понял его качество и даже смог прикинуть, какой выйдет сажевый материал.
Он безошибочно определил:, что дым и сажа, полученные из этого масла, будут лучше, чем из самой сосновой древесины.
— Хорошо… хорошо… — несколько раз подряд повторил Ли Цзиндун, и всё его лицо ожило от волнения.
— Дядюшка Цзиндун, если нам удастся получить у семьи Ло право на вырубку их соснового участка сроком на десять лет, только подумайте — сколько там, в земле, может оказаться такого смоляного масла? — с улыбкой спросила Чжэньнян.
Ли Цзиндун кивнул и с чувством сказал:
— Да… Если получить право на вырубку в сосновом угодье семьи Ло на десять лет, то в ближайшие годы семья Ли не будет знать недостатка в сосновой саже. И вся она будет высшего качества.
— Тогда завтра, когда люди семьи Тянь придут обсуждать это дело, вы выступите сами и как следует надавите на них? — спросила Чжэньнян. — Во внешних делах лучше, если говорить будете именно вы.
В этом Ли Цзиндун отступать не собирался — он тут же кивнул.
И тогда дядя с племянницей переглянулись и улыбнулись друг другу.
Ли Цзиндун снова заговорил:
— А Чжэньнян молодец. Если уж на то пошло, Цзинфу во всём мне уступал… но зато дочь у него выросла замечательная. Жаль только, что сам Цзинфу… эх…
Услышав этот вздох, Чжэньнян сразу поняла, что дядя Цзиндун уже знает о её отце. Только вот непонятно было, откуда, ведь дома ещё никому из родни официально ничего не объявляли.
Она спросила:
— Дядюшка Цзиндун, вы уже знаете, что случилось с моим отцом?
— Знаю, — кивнул он. — После того как ты утром ушла, ко мне пришёл твой дед. Сперва несколько раз огрел меня палкой, а уж потом рассказал про твоего отца.
— Вот как… — Чжэньнян кивнула.
Теперь ей стало ясно, почему дядюшка Цзиндун так быстро переменил своё мнение. Видно, дедова палка хорошо помогла ему образумиться, а известие об отце заставило хоть немного отпустить старые обиды.
И только теперь Чжэньнян поняла, что свой недавний удар тростью она получила не совсем зря.
— Кстати, когда дома будут «справлять дело»? — снова спросил Ли Цзиндун.
Под «справлять дело» он, конечно, имел в виду погребение. Пусть тела и не нашли, но хотя бы пустую могилу с одеждой1 устроить всё равно полагалось.
— Мама говорит: раз тела не видели, то отец, как говорится, из тех, кого и беда не берёт, может, он ещё жив. Так что пока хоронить не будем. Подождём, пусть старший брат сначала съездит в Сучжоу и всё там разузнает, — ответила Чжэньнян.
— И то верно. Пока тела не нашли, всегда остаётся хоть какая-то надежда, — кивнул Ли Цзиндун.
— Вот именно, — согласилась Чжэньнян.
Они ещё разговаривали, когда на гору поднялся Ли Цзиньцай с несколькими крестьянами из деревни.
— Эй, брат Цзиндун, Чжэньнян, вы когда это сюда поднялись? Что случилось? Хоть бы в усадьбу заглянули, слово сказали, я бы людей вам в помощь прислал, — ещё издали приветливо крикнул Ли Цзиньцай.
— Да ничего особенного, просто пришли с дядюшкой Цзиндуном посмотреть, как обстоят дела с сосновым мором, — ответила Чжэньнян.
Ли Цзиньцаю она не доверяла. С семьёй Тянь дело ещё не было улажено, а значит, о сосновом смоляном масле пока тем более нельзя было давать ему знать заранее.
— М-м, — только и буркнул Ли Цзиндун что-то невнятное.
Он и без того был человеком неразговорчивым, а уж Ли Цзиньцая к тому же недолюбливал, так что не собирался тратить на него лишние слова.
Впрочем, холодность Ли Цзиндуна Ли Цзиньцая нисколько не задела. После того как тот лишился ног, характер у него стал неровный и странный — это все знали.
Потом все вместе начали спускаться с горы.
Немного погодя Ли Цзиньцай приблизился к Чжэньнян и с будто бы невзначай спросил:
— Чжэньнян, я слышал, старшая госпожа оставила тушечную мастерскую тебе?
Чжэньнян чуть отступила в сторону и бросила на него быстрый взгляд.
То, что Седьмая бабушка оставила мастерскую ей, уже давно разнеслось повсюду. Более того, этот человек, скорее всего, и без того не спускал глаз с дел мастерской. Так что спрашивал он явно не потому, что не знал. Ему просто нужен был заход для следующего разговора.
Поэтому она не стала отвечать прямо, а сразу спросила:
— Что вам нужно, дядюшка?
— Да ничего такого, — с деланой небрежностью ответил Ли Цзиньцай. — Просто в деревне для меня работы особенно нет. Да и потом, в тушечной мастерской ведь у нашей шестой ветви тоже имеется доля. Вот я и подумал: может, мне войти в мастерскую, поучиться ремеслу? Всё-таки я человек семьи Ли, а если совсем не разбираюсь в туши, люди засмеют.
Уголки губ Чжэньнян чуть заметно дрогнули.
Вот уж кто умел и в выгоду влезть, и сказать всё красиво. По его словам выходило так, будто в мастерскую Ли он хочет не ради себя, а ради чести всего рода.
Ли Цзиндун тоже скользнул по Ли Цзиньцаю взглядом. Глаза его слегка сузились.
Снаружи он оставался спокойным, но явно прикидывал, что у того на уме.
Шестой дед, надо сказать, мастерской доверял вполне. А вот этот зять, похоже, доверять не собирался.
— Хотя старшая госпожа и оставила мастерскую мне, сама мастерская всё равно принадлежит семье Ли, — ровно сказала Чжэньнян. — И, как вы верно заметили, у Шестого дедушки в ней тоже есть доля. Если вы из сыновней почтительности хотите облегчить ему заботы и войти в мастерскую поучиться, то, конечно, в этом нет ничего дурного. Но такое решение должны одобрить Шестой дедушка и тётушка. Без этого нельзя.
Одной этой фразой она без всяких церемоний поставила Ли Цзиньцая на место.
Смысл был ясен: сам по себе он проситься может сколько угодно, но решать не ему. Если уж поднимать этот вопрос, говорить должны Шестой дед и тётка, а не он сам.
Вообще-то Чжэньнян, как человек, пришедший из другого мира, не питала предубеждения к мужчинам, вошедшим в дом жены. Но у этого человека было слишком много скрытых расчётов. Не одёрнуть его сейчас значило бы дать ему слишком много воли.
— Ну да, ну да, — поспешно закивал Ли Цзиньцай. — Я просто высказал свою мысль. Вернусь, само собой, поговорю с вашей тётушкой.
На миг по его лицу скользнуло недовольство, но тут же сменилось заискивающей улыбкой.
После этого он ушёл вперёд, будто показывая дорогу.
Ли Цзиндун посмотрел ему вслед и тихо сказал:
— По-моему, замыслы у него нечистые. Если твоя тётушка Цзиньхуа и правда попросит за него, ты что же, действительно позволишь ему войти в мастерскую?
— Если тётушка сама попросит, впустить его придётся, — ответила Чжэньнян. — В таких вещах откажешь — только отношения испортишь. К тому же чем больше у человека нечистых мыслей, тем нужнее держать его рядом с собой. Тогда за ним можно следить постоянно. Разве не так, дядюшка Цзиндун?
Есть ведь такая истина: хочешь понять человека — держи его поближе; хочешь ударить по человеку — тоже подойди к нему ближе.
Чжэньнян прекрасно понимала, что стоит Ли Цзиньцаю заговорить об этом с тёткой, и та непременно обратится к ней. Всё-таки речь не о том, чтобы отпускать его в чужие края, он будет у всех Ли на глазах. При родне Ли Цзиньцай не посмеет особенно развернуться со своими хитростями. Так что ради лица тётушка наверняка уступит мужу в этой малости. Да и Шестой дед, пожалуй, закроет на это один глаз.
— Главное, чтобы ты сама всё понимала, — холодно хмыкнул Ли Цзиндун. — А я вот песка в глазах не терплю2.
- Пустая могила с одеждой (衣冠冢 / yīguānzhǒng) – символическая могила без тела, куда помещали одежду и головной убор умершего, если его останки не найдены.
↩︎ - Не терпеть песка в глазах (眼里容不得沙子 / yǎn lǐ róng bù dé shāzi) – не выносить ни малейшей фальши, нечестности или беспорядка, не готов мириться даже с малым злом.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
