Восьмой день шестой луны, счастливый день, час чэнь. Настал день пробы туши.
На улице Четырёх сокровищ царило необычайное оживление.
Семья Ли сняла чайный дом прямо по соседству с тушечной лавкой. На втором этаже принимали гостей, заранее приславших свои карточки, а внизу, в большом зале, толпились те, кто пришёл подать карточку с просьбой о каллиграфии или картине. Что же до простых зевак, им оставалось только стоять у входа — в три слоя внутри и в три снаружи — и вытягивать шеи.
Посреди зала на первом этаже стоял длинный стол, покрытый лаком цвета красного финика. В середине стола помещался большой деревянный ящик. Чуть позже торговцы, желавшие получить надпись или картину, должны были опустить туда свои карточки, а затем из толпы приглашали кого-нибудь из зрителей вытянуть жребий. Чью карточку вынут, тому господин Дунту и напишет или нарисует. Почти как лотерея в более поздние времена.
Всё решала удача.
И именно поэтому люди волновались ещё сильнее.
На этот раз собранием пробы туши у семьи Ли заведовал управляющий Шао. Сама Чжэньнян должна была лишь сидеть во внутренней комнате и наблюдать. Сейчас она вроде бы вполуха беседовала с госпожой Ма, но мысли её были вовсе не в разговоре: сквозь дверную занавесь она неотрывно следила за тем, что происходило снаружи.
В конце концов, это была первая проба туши с тех пор, как она сама встала во главе тушечной мастерской семьи Ли. Как бы тщательно всё ни было подготовлено, не волноваться она не могла.
— Госпожа Чжэнь, счастливый час настал, пора начинать, — обратился к ней управляющий Шао.
Чжэньнян подумала и сказала:
— Подождите.
Управляющий Шао не понял, почему она велела ждать, но раз госпожа Чжэнь сказала ждать, значит, надо ждать. Только вот кого именно? Казалось, все, кому были разосланы приглашения, уже прибыли.
И тут от входа раздался громкий голос:
— Прибыл надзирающий за тушью Янь!
Управляющий Шао так и вздрогнул.
Что ему тут делать?
Он-то знал, что госпожа Чжэнь, как полагается, отправила приглашения и в Управление тушечных дел, и в Надзорное управление туши. Но это был скорее обычай — знак почтения, да ещё способ на будущее не дать чиновникам придраться к мелочам. Никто и не рассчитывал, что главы двух ведомств в самом деле придут.
Они и сами это прекрасно понимали и почти никогда не являлись. В лучшем случае присылали младшего служащего, чтобы только отметиться и уйти.
А сегодня евнух Янь вдруг явился сам.
По залу пробежал шум, и было от чего: люди дивились не зря. Такого на собраниях пробы туши ещё не бывало. Но Чжэньнян в душе понимала, что Янь-гунгун явился не по какой-то особой причине, а лишь затем, чтобы вернуть ей долг признательности.
Когда-то она вылечила спину дочери Яня лечебной тушью, избавив девушку от нарывов. На самом деле тогда Чжэньнян вовсе не стремилась заставить евнуха Яня помнить о милости. Она лишь понимала, что он — человек, с которым ссориться нельзя, и, к счастью, тогда он ещё не был окончательно потерян.
Но в то время его положение было шатким и опасным, и всё же её помощь он принял близко к сердцу. Именно поэтому позже, нарушив заведённые рамки, он намекнул семье Ли на участие в отборе податной туши. Явно собирался этим вернуть услугу.
Только вот дальше всё пошло не так, как ожидалось. Из-за интриг семьи Тянь и соснового мора семья Ли в итоге вовсе снялась с отбора. А значит, этот долг признательности так и повис в воздухе.
Позже, когда семья Тянь развернула своё денежное наступление, евнух Янь всё это время держался по отношению к тушечной мастерской Ли выжидательно. И при таких обстоятельствах этот невозвращённый долг уже начал колоть его самого, как заноза.
В этом было что-то от пословицы: за меру риса помнят добро, а за лишний доу риса уже начинают ненавидеть.
Чжэньнян понимала, что тянуть дальше нельзя. Янь-гунгун не из тех широких и прямых людей, что легко носят в сердце такие вещи. Потяни ещё — и благодарность вполне могла обернуться враждой.
Поэтому нынешнее приглашение она послала ему не от имени мастерской, а от собственного имени — Ли Чжэньнян.
Она хорошо знала: если человеку дают случай одним простым появлением закрыть старый долг, отчего бы ему не воспользоваться этим с охотой?
И евнух Янь, как она и ожидала, действительно пришёл.
Чжэньнян вместе с управляющими мастерской поспешила выйти навстречу и поклониться. Остальные гости тоже выразили почтение. Евнух Янь вручил приличествующий дар1, выпил чашку чая и вскоре удалился.
Обе стороны остались довольны.
Но как бы там ни было, его появление сразу подняло всё собрание на новый градус.
После того как прогремела длинная связка праздничных петард «сто сыновей, тысяча внуков»2, проба туши семьи Ли официально началась.
Для начала публике показали образцы повторно смешанной туши.
А уж собравшиеся здесь были людьми из тушечного ремесла; среди них не нашлось бы никого с плохим глазом. Качество туши судили по фактуре, цвету и звуку.
У новой туши семьи Ли узор шёл тонко, словно шёлковые нити; фактура была нежной и плотной; цвет — чёрный с лиловатым отливом, даже с каким-то сиянием, похожим на блеск пурпурного нефрита. Если слегка постучать по бруску, звук выходил ясный и чистый. Любой, у кого был хоть сколько-нибудь намётан глаз, сразу видел, что тушь эта превосходная.
Под общий гул одобрения несколько приказчиков в тёмных, почти чёрных одеждах убрали образцы со стола.
Затем началась уже настоящая часть пробы — подача карточек.
Все желающие, заранее приготовившие свои просьбы, один за другим опускали карточки в деревянный ящик. После этого оставалось только выбрать двух человек, чтобы они тянули жребий.
Для этого избрали восьмидесятилетнего старика и восьмилетнего мальчика.
Вскоре из ящика вынули две карточки.
Первая принадлежала сюцаю3 Вану из южной части города: он просил написать картину к отцовскому юбилею.
Вторая — приезжему торговцу тунговым маслом по фамилии Си. Тот пришёл просто поглазеть и поучаствовать ради веселья, но неожиданно именно его карточку и вытянули. Особых пожеланий у него не было, только бы получить хоть одну картину.
Сюцай Ван сразу попросил, чтобы её исполнил сам господин Дунту.
А торговец Си как раз спешил по делам и ждать не хотел, потому попросил, чтобы картину сделал ученик господина Дунту — Дин Наньюй.
После этого обе карточки передали господину Дунту и Дин Наньюю.
Остальные же продолжали пить чай и обсуждать тушь.
Вскоре картины были готовы. По два приказчика в тёмной одежде развернули их перед публикой для обозрения. Затем господин Дунту и Дин Наньюй отдельно высказались о туши, и оба сказали, что новой повторно смешанной тушью семьи Ли весьма довольны.
Что до поздравительной картины ко дню рождения, которую господин Дунту написал для сюцая Вана, — о ней и говорить не стоило: тот принял её с таким довольством, словно получил драгоценность.
А вот картина, которую Дин Наньюй написал для торговца тунговым маслом по фамилии Си, изображала «сорвать ветвь корицы во дворце жабы»4. Некоторые из присутствующих тут же вздохнули: всё-таки молод ещё, не знает жизни. Купцам ведь нельзя участвовать в государственных экзаменах, так неужели дарить торговцу такую картину — не значит нарочно бить его по лицу?
Но пока одни сокрушались, сам торговец Си, наоборот, был в полном восторге.
Пусть купец и не может идти на экзамены, зато какой купец не мечтает, чтобы его дети и внуки вырвались из торгового сословия и вошли в учёное? А у этого господина Си как раз был сын, которого отдали на воспитание одному родственнику — обладателю степени цзюйжэнь. В том году юноша собирался сдавать окружной экзамен. Так что эта картина пришлась торговцу точно по сердцу. Обрадованный донельзя, он тут же поднёс ещё два красных конверта с дарами и затем бережно, как величайшую драгоценность, убрал свиток.
— Ах, беда! — вдруг вскрикнул он.
Как раз в тот миг, когда он убирал картину, неизвестно откуда на неё плеснули чашкой чая. Весь свиток оказался запятнан чайной водой, и торговец Си вскрикнул от боли, словно ему сердце ножом полоснули.
— Ничего страшного, — спокойно сказала Чжэньнян, выходя вперёд. — Промыть — и всё.
С этими словами она велела стоявшему рядом приказчику принести чистой воды.
Услышав её, окружающие только головами закачали.
Ну и девчонка, совсем не понимает! Разве картину можно мыть? После воды от неё что останется?
Тем временем воду уже принесли.
Не обращая внимания на чужие мысли, Чжэньнян велела аккуратно расправить лист, уложить его в медный таз, а затем зачерпывать воду ладонями и осторожно смывать чайные пятна. Так полоскали свиток некоторое время, потом двое приказчиков перенесли его на стол и разложили сушиться.
И тогда все увидели: ни тушь, ни линии рисунка нисколько не расплылись. Всё осталось таким же ясным, тонким и изящным.
— Хорошая тушь!!! — почти одновременно вырвалось у людей в зале.
А сидели здесь люди не промах. Кто ж теперь не понял бы, в чём дело? Картину облили чаем, промыли водой, а штрихи нисколько не пострадали. Значит, эта тушь обладает исключительной цепкостью, в воде не расползается. Вот это и есть признак первоклассной туши.
Иные из самых проницательных уже про себя гадали: а не было ли это пролитое чайное пятно заранее подстроено самой семьёй Ли?
Как бы то ни было, несколько нетерпеливых торговцев тут же, не откладывая, начали размещать у Ли заказы. Только господину Си пришлось ещё подождать, пока картина окончательно высохнет. Чжэньнян же велела принести ему в подарок ещё и коробку туши в качестве извинения.
Так все остались довольны.
А позже сын этого самого торговца Си один за другим прошёл окружной экзамен, провинциальный экзамен, затем столичный экзамен, уверенно прорываясь через все ступени. И история о картине «Сорвать корицу во дворце жабы» вместе с тушью семьи Ли потом ещё долго передавалась как красивая легенда.
Одним словом, нынешнее собрание пробы туши у семьи Ли удалось на славу.
— А как бы оно могло не удаться? — вздохнул в это время Третий господин Чэн, обращаясь к племяннику. — Эта девчонка просто до предела выжала всю силу момента.
В последнее время семья Ли и без того была у всех на устах. Девятый господин Ли умер, Седьмая госпожа всё ещё лежала прикованная к постели, ничего не ведая о делах, а тут ещё Ли Чжэньнян взяла в руки всю тушечную мастерскую. Сколько людей ждали случая поглазеть на её неудачу — все следили за ней не отрываясь. Уже по одной этой причине стоило объявить о пробе туши, и она сразу привлекла людей с самыми разными намерениями.
А тут ещё господин Дунту и евнух Янь.
При таком раскладе этой пробе туши было почти невозможно не стать громким успехом.
Иногда, как ни упирайся, а старость всё-таки приходится признавать. Впервые Третий господин Чэн по-настоящему почувствовал, что уже стареет.
А там, где одни радуются, у других непременно прибавляется горечи.
В поместье семьи Тянь, Тянь Бэньчан сидел в кабинете и просматривал счётные книги.
В этот момент вошли управляющий Фан и мастер Цзян. У обоих лица были мрачнее тучи.
— Старший господин, с сосновой тушью вышла беда, — с порога сказал управляющий Фан.
Услышав это, Тянь Бэньчан так и похолодел. Сердце у него ёкнуло, и он резко спросил:
— Какая ещё беда?
— Мастер Цзян, покажите сами господину, — сказал Фан, повернувшись к стоявшему рядом мастеру.
Тот немедленно достал тушечницу и один брусок туши, плеснул немного воды из стоявшей на столе кистемойки, растёр тушь, затем обмакнул кисть и написал на листе несколько строк.
Тянь Бэньчан посмотрел на бумагу сбоку и кивнул:
— С виду всё неплохо. Цвет туши насыщенный, блеск хороший.
Но мастер Цзян не сказал ни слова. Он просто взял ту же кистемойку и выплеснул воду прямо на лист.
И тут же написанные иероглифы расползлись по бумаге в чёрное грязное пятно.
По сравнению с тем, что все видели на пробе туши у семьи Ли, разница была не просто заметной — она была чудовищной.
Лицо Тянь Бэньчана мгновенно потемнело. Он вскочил с места:
— Как это могло случиться? Разве пробная партия раньше не вышла как надо? Объясните мне всё как есть!
— На пробной партии всё было в порядке, — осторожно ответил мастер Цзян. — Но когда начали делать большую партию, столетней сосны всё-таки не хватило. А теперь, в разгар соснового мора, её сразу нигде не купишь. Тогда хозяин распорядился подмешать сосну, которую раньше срубили на участке семьи Ло…
Он осёкся.
Дальше можно было и не продолжать.
Тянь Бэньчан об этом знал. Тогда он и сам был не слишком согласен, но раз решил отец, спорить было бесполезно.
— Разве я не велел? — процедил он сквозь зубы. — Больную сосну не использовать. Брать только хорошую.
— Всё, что можно было распознать как больное, мы, конечно, отбраковали, — поспешно сказал управляющий Фан. — Но ведь есть такие деревья, что на вид ещё целые, а на деле уже заражены. Просто болезнь пока не проявилась. Такого глазом не увидишь.
После этих слов лицо Тянь Бэньчана стало ещё мрачнее.
— Хорошо. Тогда скажите: как это исправить?
— Остаётся только переделывать всю партию заново, — сказал мастер Цзян.
— Деньги на новую партию — это ещё не беда, — холодно ответил Тянь Бэньчан. — Беда в том, где я сейчас возьму столетнюю сосну. Из-за этой сосны я уже и так окончательно рассорился с семьёй Ли.
Он говорил стиснув зубы.
Управляющий Фан помялся и тихо добавил:
— Есть ещё один выход. У семьи Ли теперь появилась повторно смешанная тушь, и она, судя по всему, очень хороша. Может быть… можно попросить их помочь и ещё раз смешать нашу партию.
— Ты хочешь сказать, — лицо Тянь Бэньчана стало совсем каменным, — что мне снова идти и просить семью Ли?
- Приличествующий дар (随礼 / suílǐ) – подарок или денежный вклад, который вручают по случаю праздника, церемонии или визита.
↩︎ - Праздничные петарды «сто сыновей, тысяча внуков» (百子千孙鞭炮 / bǎizǐ qiānsūn biānpào) – длинная связка хлопушек с благопожелательным названием, символизирующим процветание и многочисленное потомство.
↩︎ - Сюцай (秀才 / xiùcái) – обладатель низшей учёной степени в традиционной экзаменационной системе Китая.
↩︎ - «Сорвать ветвь корицы во дворце жабы» (蟾宫折桂 / chángōng zhéguì) – устойчивый образ успеха на экзаменах; «дворец жабы» связан с луной, а «сорвать корицу» означает добиться почестей и учёной славы.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
