Во второй половине дня, в час вэй, в башне Тайбай Чжэньнян вместе с госпожой Ма и в сопровождении управляющего Чжэна прибыла в отдельную комнату заранее. Как и ожидалось, соседняя комната под названием «Орхидея» уже тоже была кем-то снята.
Чжэньнян сразу всё поняла.
Они вошли, сели. Сунь Байи ещё не было.
— Управляющий Чжэн, а почему мой дядюшка не пришёл с вами? Я ведь, кажется, просила, чтобы он тоже явился, — спросила Чжэньнян.
Речь, разумеется, шла о Ли Цзиньцае, раньше она специально напомнила, чтобы его взяли с собой.
— Он, видно, вчера чем-то живот испортил, — с сожалением ответил управляющий Чжэн. — Сегодня целый день мается, так что даже побледнел. Пришлось ему остаться дома.
Чжэньнян кивнула.
Надо же, как вовремя у него живот разболелся.
Ясно, что хочет отвести от себя подозрения и остаться в стороне.
Так вот оно что.
Лишь спустя довольно долгое время Сунь Байи наконец явился — не спеша, с одним управляющим и двумя слугами.
— Прошу прощения, прошу прощения, — заговорил он ещё с порога. — Только вышел и сразу снова подвернулось одно дело. Задержался.
Извинения он, конечно, произносил, но ни тени настоящего раскаяния в лице его не было. Напротив, в глазах так и светилось насмешливое удовольствие.
Когда-то семья Сунь перед Ли что вообще собой представляла?
А теперь, гляди-ка, люди из семьи Ли сами пришли к нему с просьбой.
Вот и выходит, что посеешь, то и пожнёшь. От этой мысли у Сунь Байи на душе было так приятно, словно в самую летнюю жару он выпил ледяного кисло-сладкого отвара из кислых слив.
Чжэньнян, впрочем, оставалась совершенно спокойной.
— Все мы люди торговые, — ровно сказала она. — У купцов дел всегда много. Если что-то внезапно задержало — в этом нет ничего удивительного.
— Хорошо, что сестрица из семьи Ли понимает, — ответил Сунь Байи, назвав её по-старому, как в те времена, когда они ещё были соседями.
Чжэньнян, разумеется, не стала цепляться к обращению.
После этого все вошли в комнату и сели.
Выпили чаю, обменялись несколькими ничего не значащими фразами, а потом перешли к сути.
…
— Хорошо, — лениво протянул Сунь Байи. — Ради искреннего старания управляющего Чжэна я готов взять товар у вашей мастерской семьи Ли. Но есть условие: деньги пока будут в долгу. Всё-таки партия немалая по стоимости. Наша меняльная лавка, конечно, не бедствует, но вот так сразу собрать столько наличности всё же непросто. Так что заплачу я после того, как товар будет продан.
— Это не проблема, — ответила Чжэньнян. — Но тогда нужен срок и поручительство.
Продажа в долг в тушечном ремесле была делом обычным. Многие лавки и торговые дома, закупая тушь у мастерских, сначала вносили лишь задаток, а остаток выплачивали уже после того, как товар распродавался. Разумеется, такие условия давали только давним клиентам, с которыми уже сложилось взаимное доверие.
Сунь Байи, понятно, в число тех, кому доверяют, никак не входил. Но за его спиной стояла крупная меняльная лавка, а значит, торговля в долг была возможна, но только с обеспечением.
— Что, наша семейная лавка «Хуэйюань» у всех на виду стоит, а ты всё ещё боишься, что я убегу? — недовольно сказал Сунь Байи.
Про себя он уже успел раздражённо подумать, что с женщинами торговаться — одна морока, мелочны до невозможности.
— В торговле всё должно быть по-торговому: устным словам веры мало, нужно письменное свидетельство, — невозмутимо ответила Чжэньнян. — Я, конечно, очень хочу заключить эту сделку. Но если риск слишком велик, то лучше уж вовсе не браться.
Говорила она с таким видом, будто ни на уговоры, ни на нажим не поддастся.
А раз уж дело дошло до этой стадии, отступать Сунь Байи тоже не собирался. Ему всё ещё хотелось отплатить семье Ли за прежние обиды и вывести их из себя. К тому же он и сам некогда работал в тушечной мастерской, так что прекрасно понимал, что сама по себе сделка вполне жизнеспособна. Даже если что-то пойдёт не так, то в крайнем случае придётся просто исполнить условия договора. У меняльной лавки не настолько пустая мошна, чтобы этого не выдержать.
Самый большой ущерб — это разве что товар немного полежит на руках.
А с учётом того, что рядом есть та, что стоит за всем этим, вряд ли слишком уж станет его винить.
Подумав так, он нехотя кивнул.
Дальше уже управляющий Чжэн и человек, приведённый Сунь Байи, составили договор. Потом обе стороны — Сунь и Ли — поставили на нём свои печати.
Так сделка была завершена.
Остальное — передачу товара и расчёты — могли уже довести до конца управляющий Чжэн и люди из «Хуэйюаня».
Впрочем, по правде говоря, самого Сунь Байи Чжэньнян вообще не ставила ни во что. Хоть со стороны и выглядело, будто она ведёт дело с ним, на самом деле её настоящим собеседником всё это время был человек за стеной.
Если не брать в расчёт все скрытые интриги, то хуэйчжоуская тушь ещё со времён Сун пользовалась спросом за морем. А значит, если Ван Цуйцяо собиралась вести торговлю с заморьем, тушь должна была стать одним из её главных товаров. Просто в последние два года морская охрана была слишком строга, вот она и не спешила. Но тушь — не скоропортящийся товар: она спокойно пролежит и несколько лет, и даже с десяток без всякого ущерба.
Семья Ли же сейчас снижала цену на залежавшиеся запасы, чтобы оживить оборот капитала. Для Ван Цуйцяо купить их в такой момент — вовсе не убыток. К тому же она наверняка и сама хотела понять, что за игра разворачивается за этой сделкой. А значит, сейчас ей было невыгодно выходить и мешать. Зато если Сунь Байи подпишет договор, признать эту сделку ей уже придётся.
Хотя Ван Цуйцяо и была настоящей хозяйкой «Хуэйюаня», положение у неё было особое: она всё время держалась в тени. В Хуэйчжоу пока почти никто не знал, что именно она и есть подлинный хозяин лавки. А потому во всём, что касалось официальной стороны дела, выступать лично ей было неудобно. В ямэне «Хуэйюань» числился под именем семьи Сунь. И значит, договор, подписанный Сунь Байи, если говорить современным языком, имел полную юридическую силу.
Когда с торговлей было покончено, Сунь Байи и Ли Чжэньнян, разумеется, не нашли, о чём ещё говорить, и он сразу поднялся и ушёл.
Дождавшись, пока он выйдет из башни Тайбай, Чжэньнян велела госпоже Ма и управляющему Чжэну возвращаться первыми, а сама направилась в соседнюю комнату.
И едва она вошла в «Орхидею», как Ван Цуйцяо без всяких церемоний сказала:
— А вы, госпожа Ли, умеете считать на несколько ходов вперёд.
— Ну что вы, госпожа, разве это не хорошая сделка? — с улыбкой ответила Чжэньнян.
И всё же тут же вновь поклонилась Ван Цуйцяо в знак благодарности, с самым искренним видом. Как ни крути, а Ван Цуйцяо встала на её сторону, этот долг Чжэньнян должна была признать.
— Сделка-то хорошая, — холодно сказала госпожа Сюй, и лицо её подёрнулось инеем. — Да только некоторые люди ухитрились всё в ней испоганить.
Про себя она уже решила: муж сестры Цуйсян и впрямь тот ещё недотёпа — сущий А-доу, которого хоть поднимай, хоть нет, толку не будет. Его просто использовали втемную.
Прошедшего времени Ван Цуйцяо хватило, чтобы кое-что проверить. И теперь она уже понимала, что весь этот заговор устроил именно зять из шестой ветви семьи Ли.
— Говорите, — сказала она. — Что от меня требуется дальше?
Ей и впрямь было противно смотреть, как несколько взрослых мужчин сообща плетут сети вокруг одной молодой девушки. К тому же и у неё самой, и у Ли Чжэньнян была у каждой своя беда, в этом смысле они и вправду были чем-то похожи, словно товарищи по несчастью.
А может, дело было ещё и в другом: между людьми иной раз возникает простая симпатия с первого взгляда. И вот эта девушка семьи Ли как раз пришлась ей по сердцу.
К тому же Ван Цуйцяо и сама хотела посмотреть, во что в конце концов выльется этот спектакль семьи Ли: каким цветом расцветёт, каким плодом завершится.
— Благодарю вас, госпожа, — ещё раз сказала Чжэньнян и продолжила: — Я хочу вот что. Когда наша мастерская передаст тушь по этой сделке, прошу вас сразу закрыть расчёт и лично передать серебро в руки госпожи Чэнь — старшей хозяйке седьмой ветви прямой линии семьи Ли. Это во-первых. Во-вторых, я прошу вас проследить, как именно хозяин Сунь распорядится полученной тушью.
Чжэньнян всё продумала очень ясно.
Управляющий Чжэн, Ли Цзиньцай и Сунь Байи используют эту сделку как часть какой-то игры. Но если сама сделка между ней и госпожой Сюй будет проведена чисто — деньги выплачены, товар передан, дальнейший путь товара ясен, — тогда что бы те трое ни замышляли, пространства для грязной подмены уже почти не останется.
Впрочем, из этих троих Чжэньнян ясно видела, что управляющий Чжэн тоже, скорее всего, был лишь пешкой и сам не понимал всей картины.
— Это не проблема, — ответила Ван Цуйцяо. — В торговле всё просто: одной рукой платят, другой принимают товар. Ваша мастерская сдаст тушь — я, разумеется, отдам деньги. А уж за тем, как распорядятся моим товаром, я и сама прослежу. Если же понадобится, чтобы я вмешалась лично, просто дайте знать.
Вот это и называется помочь до конца, а Будду провожать — так уж до самого Запада1.
— Тогда я очень рассчитываю на госпожу, — снова поблагодарила Чжэньнян.
— Да ну, пустое, — мягко сказала Ван Цуйцяо и легко похлопала её по руке. — Тебе и так нелегко, девочка.
И от этих слов у Чжэньнян сразу защипало в глазах.
Потому что Ван Цуйцяо попала прямо в самую сердцевину.
В эту эпоху женщине и без того жилось трудно. А женщине, которая хотела не просто прожить, а ещё и чего-то добиться, — труднее вдвойне.
Вообще-то в эту мутную воду дел семьи Ли Чжэньнян могла бы и не лезть.
Но была последняя просьба Седьмой госпожи, было наследие тушечного дела семьи Ли. И кроме того, она ведь знала кое-что о том, чем всё может кончиться. Если она сейчас отступит, всё, вероятно, придёт к тому же, что уже записано в семейной хронике. А этого ей видеть не хотелось. Да и перед Седьмой госожой, которая когда-то её заметила и поддержала, было бы стыдно.
Когда она только переселилась в это тело, на неё тут же обрушилась история с разрывом помолвки со стороны семьи Тянь. И этого им показалось мало, от неё ещё и потребовали хранить вдовью верность до смерти.
Конечно, в конце концов ту историю уладил её дед.
Но если бы прежде за неё не вступилась старшая госпожа, ещё неизвестно, до чего всё бы дошло.
Да и потом, всё это было вызовом в её собственной жизни. Если бы она сейчас отступила, это могло бы остаться узлом в душе на всю жизнь, сожалением, которое уже не распутаешь.
В жизни каждого человека есть битвы, которых нельзя избежать.
— Ну вот, стоило похвалить тебя за толковость, а ты уже золотые бобы рассыпаешь2, — с усмешкой поддела её Ван Цуйцяо.
Чжэньнян потёрла лоб и неловко улыбнулась.
А потом вдруг сказала:
— Кстати, госпожа… вам бы в ближайшие два года лучше «отбелить» свой флот.
— Отбелить? — переспросила Ван Цуйцяо.
Слово было слишком современным, и она не сразу поняла его смысл.
— То есть превратить ваши корабли в законную торговую флотилию, — пояснила Чжэньнян.
— А-а…
Теперь Ван Цуйцяо поняла, но тут же горько усмехнулась.
Кто бы не хотел узакониться, если бы мог? Но после смерти Сюй Хая ей едва удалось сохранить жизнь, а потом собрать вокруг себя тех людей, что прежде шли за ним. Все они привыкли кормиться морем. И что им делать, если от моря отказаться?
— Ничего не выйдет, — покачала она головой. — Разве что мне вообще бросить морской путь.
— Госпожа, морской запрет не может длиться вечно, — тихо сказала Чжэньнян.
Ван Цуйцяо резко вскинула на неё взгляд:
— Ты хочешь сказать, запрет снимут? У тебя есть сведения? Не может быть. Об этом ведь не слышно ни слова.
— Точных сведений у меня нет, — ответила Чжэньнян. — Но я слышала, что сейчас государственная казна пуста, и даже внутренние дворцовые запасы почти иссякли. А двору нужны деньги. Кто знает, может, он и потянется за морской торговлей. Конечно, в ближайшее время это вряд ли случится. Но через два-три года — уже не скажешь наверняка.
На самом деле открытие морской торговли при Лунцине тоже было шагом вынужденным. Он взошёл на престол уже после того, как его отец опустошил дворцовые запасы чуть не до дна. Поговаривали, что не хватало даже на румяна и пудру для наложниц. А ведомство доходов в Великой Мин умело стоять насмерть: стоило Лунцину попытаться взять что-то из государственной казны, там сразу начинали плакаться о бедности. И, надо сказать, не без оснований, казна и впрямь была небогата.
Так что в конце концов ему и пришлось прибегнуть к этому большому средству — открыть морскую торговлю.
Говоря всё это сейчас, Чжэньнян просто хотела, чтобы у Ван Цуйцяо было время приготовиться.
Это и было её «отдать персик за сливу»] — ответить добром на добро.
Заметив, что во взгляде Ван Цуйцяо всё ещё остаётся сомнение, Чжэньнян добавила:
— Такое дело не делается за день. Сейчас морские пути всё равно перекрыты слишком строго, и вам, похоже, придётся переждать эти два года. Так лучше использовать это время для легализации. Тогда, если право на морскую торговлю начнут раздавать, вы сможете за него бороться. А если даже запрет и не снимут, то с вашими людьми и вашими возможностями вы и потом сумеете снова выйти на морские дороги. Сейчас просто лучше готовить оба пути сразу.
Вообще-то открытие меняльной лавки «Хуэйюань» и было первым шагом Ван Цуйцяо к легализации, просто она сама ещё не до конца это осознала.
Да и открытие моря вначале никогда не происходит одним махом. Всё идёт постепенно: сперва только немногие торговые дома получают право выходить за море.
А в торговом деле тот, кто шагнул первым, потом выигрывает шаг за шагом.
Ван Цуйцяо задумалась.
В словах этой девушки и правда был смысл.
Помолчав довольно долго, она наконец кивнула:
— Хорошо. Я подумаю над этим.
Чжэньнян больше ничего не стала говорить.
В таких вещах и так нельзя было заходить дальше, чем она уже зашла.
После этого она простилась и ушла.
- Помогать человеку — так до самого конца, провожать Будду — так до самого Запада (送佛送到西 / sòng Fó sòng dào Xī) – пословица, довести помощь до полного завершения, не останавливаться на полпути. В буддизме «Запад» (или Западный рай Сукхавати) — это священное место, обитель Будды Амитабхи, куда стремятся души верующих. Если ты вызвался проводить паломника или самого Будду в священные земли, бессмысленно оставлять его посреди дороги. Помощь имеет ценность только тогда, когда она завершена.
↩︎ - Рассыпать золотые бобы (撒金豆子 / sā jīndòuzi) – шутливое выражение о слезах, обычно о женских.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
