Было уже пол-одиннадцатого ночи, когда он вернулся в резиденцию «Хугуан».
Это время ещё нельзя было назвать глубокой ночью, но вокруг уже воцарилась тишина. Машина плавно подъехала к дверям. Фу Минъюй поднял взгляд: свет горел только на первом этаже, лишь изредка в окнах мелькал чей-то силуэт.
Двери были плотно закрыты, но стоило Фу Минъюю ступить на первую ступеньку крыльца, как изнутри донеслось царапанье.
Тётя Ло открыла дверь, и золотистый ретривер, со всех ног выскочив наружу, принялся кружить у ног Фу Минъюя.
Фу Минъюй не спешил заходить в дом, он наклонился и немного поиграл с Доу-Доу.
Хэ Ланьсян вышла, накинув на плечи шаль, и какое-то время стояла, прислонившись к дверному косяку.
— Ну всё, тётя Ло сейчас поведёт Доу-Доу закапывать глаза. Заходите.
Услышав это, Фу Минъюй придержал голову Доу-Доу и присмотрелся:
— Заболел?
— Воспаление глаз, — Хэ Ланьсян бросила на него косой взгляд. — Совсем не заботишься о собственной собаке, даже не знал, что он болен.
Сказав это, она направилась внутрь. Фу Минъюй обернулся и спросил у тёти Ло:
— У неё сегодня плохое настроение?
Тётя Ло многозначительно посмотрела вслед Хэ Ланьсян и тихо кивнула.
В доме тётя Ло достала капли и подозвала Доу-Доу, чтобы закапать лекарство.
— Давай я, — Фу Минъюй взял у неё флакон и подошёл к дивану. Доу-Доу, виляя хвостом, последовал за ним.
Хэ Ланьсян молча сидела на диване и листала книгу.
В комнате стояла тишина, прерываемая лишь редким лаем Доу-Доу.
Всё-таки он был собакой, и каким бы послушным он ни был обычно, когда дело доходило до лекарства, он начинал вертеться.
Фу Минъюй несколько раз безуспешно попытался закапать капли, а затем с раздражением отставил флакон и сказал стоявшей рядом тёте Ло:
— Лучше сделай это сама.
Доу-Доу было уже пять лет; его привезли в семью Фу, когда ему исполнилось всего два месяца.
Поначалу Хэ Ланьсян сомневалась, стоит ли его брать: она не очень любила кошек и собак, но чувствовала, что ей бывает одиноко одной дома. Старший сын, Фу Шэнъюй, постоянно находился в зарубежном подразделении компании, и виделись они от силы пару раз в год. Младший сын хоть и жил в стране, но толку от этого было мало: даже находясь перед ней, он едва ли произносил пару слов.
Тогда Хэ Ланьсян колебалась, и именно Фу Минъюй сказал, что щенка можно оставить.
Прошло пять лет, Доу-Доу привязался к Фу Минъюю, и тот всегда проявлял к нему удивительное терпение, а иногда даже сам его мыл.
Такое раздражение, как сегодня, Хэ Ланьсян видела у него впервые.
Хэ Ланьсян искоса взглянула на него:
— Сегодня на работе что-то не заладилось?
— Нет.
— Тогда что с тобой?
— Ничего.
Хэ Ланьсян с силой перевернула страницу и холодно на него посмотрела:
— Чем старше становишься, тем больше замыкаешься в себе.
Фу Минъюй не стал больше ничего отвечать и поднялся, собираясь идти наверх. В этот момент мимо него прошла домработница с какими-то вещами. Краем глаза он заметил в её руках открытую коробку, в которой лежал аккуратно сложенный шёлковый платок с вышитым иероглифом «Сянь».
Он замер лишь на секунду, но помощница чутко уловила его взгляд, остановилась и спросила:
— Что-то не так? Есть какие-то проблемы?
Фу Минъюй спросил:
— Что это?
Зная Хэ Ланьсян, он понимал, что она обычно не носит платки с вышитыми именами.
Даже если бы и носила, то это были бы вещи от брендов, сшитые на заказ специально для неё, с вышитым именем «Сян».
И действительно, Хэ Ланьсян произнесла:
— Подарок.
Сказав это, она перелистнула страницу и тихо проворчала:
— И зачем только выставлять это напоказ? Кто станет носить платок с чужим именем? Если бы узор не был таким красивым, я бы уже пустила его на тряпки для стола.
Почувствовав, что у Хэ Ланьсян появилось желание высказаться, Фу Минъюй поспешил наверх.
Но, к сожалению, удача была не на его стороне: не успел он дойти до середины лестницы, как его окликнули.
— Ах да, я и забыла бы, если бы ты не спросил, — Хэ Ланьсян отложила книгу и подняла голову на Фу Минъюя. — У Чжэн Дуна и его жены в следующем месяце годовщина свадьбы, они нас пригласили. Твой брат и отец сейчас не в стране, и я подумала, что приглашение от кого-то другого можно было бы и проигнорировать, но это Чжэн Дун… Если я появлюсь там одна, это будет неуместно, так что пойдёшь со мной.
Чжэн Дун, о котором говорила Хэ Ланьсян, начинал с гостиничного бизнеса и, разумеется, был партнёром авиакомпании. Об этом Фу Минъюю не нужно было напоминать — он и так собирался прийти.
— И ещё, твоё ожерелье из натурального жемчуга…
Хэ Ланьсян внезапно расплылась в улыбке и с иронией посмотрела на Фу Минъюя:
— Оно уже несколько дней лежит дома. Ты собираешься его кому-нибудь дарить?
В тот день она спросила об этом Фу Минъюя и про себя предположила, что он купил его в подарок.
Ожерелье, конечно же, предназначалось девушке, а поскольку натуральный жемчуг стоил немалых денег, статус этой девушки явно был не из простых.
Однако прошло несколько дней, а жемчуг так и лежал дома нетронутым.
Хэ Ланьсян сидела при свете тепло-жёлтого торшера, а Фу Минъюй уже поднялся на лестницу. С такого расстояния она не видела выражения его лица и лишь услышала голос:
— Отправь его Чжэн-фужэнь.
Хэ Ланьсян тихо фыркнула, выражая недовольство, и пробормотала:
— Уж не знаю, оценит ли она такие приземлённые вещи.
Чжэн-фужэнь была той самой женщиной, что прислала Хэ Ланьсян платок; звали её Дун Сянь.
Она была художницей, человеком искусства, и отличалась от Хэ Ланьсян, для которой открытие галереи было лишь способом заработать деньги.
Нельзя сказать, что Хэ Ланьсян с ней не ладила — в конце концов, люди их круга обязаны сохранять видимость гармонии.
Просто Хэ Ланьсян не выносила её напускного благородства.
Например, этот платок: казалось бы, она просто подарила подругам безделушки, вложив в них душу, а узор нарисовала сама.
Но все знали, что бренд, разработавший и изготовивший для неё эти платки, славился своей неуступчивостью — даже у Хэ Ланьсян ещё не было платков, сделанных этой фирмой на заказ.
Подумав об этом, Хэ Ланьсян добавила про себя: «И что хорошего в том, чтобы праздновать годовщину второго брака? Я вообще не хочу, чтобы сын туда шёл, плохая примета».
—
К счастью, Фу Минъюй ушёл быстро, иначе ему пришлось бы и дальше слушать ворчание Хэ Ланьсян, что только подлило бы масла в огонь его и без того плохого настроения.
Когда он поднялся на второй этаж и увидел ожерелье из жемчуга, прибранное тётей Ло, он почувствовал ещё большее раздражение.
Это ожерелье действительно предназначалось для Жуань Сысянь, и цена его и впрямь была высока.
Во время той поездки в Линьчэн, перед посадкой, он узнал о прошлом Жуань Сысянь. Затем по делам сразу улетел в Париж, а по возвращении решил поговорить с ней.
Или, вернее, принести ей свои извинения.
А в жизни Фу Минъюя опыта в том, что касалось «извинений», было катастрофически мало.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
