Мэн Цзянцин внезапно спросил:
— Я слышал, что в каждом доме Сучжоу жгут «благовония Девять-Четыре». Знаешь, что означает «Девять-Четыре»?
Ли Мо, разумеется, знал.
Детским именем Чжан Шичэна было Чжан Девять-Четыре. Все чиновники и жители Сучжоу понимали скрытый смысл этих слов, но никто не желал снимать покров с тайны. Все делали вид, будто просто поклоняются богам и молятся о благословении Будды.
Ли Мо не верил, что императорская стража, особенно Мэн Цзянцин, ничего об этом не знает.
Что же именно пытался сделать Мэн Цзянцин?
Ли Мо некоторое время размышлял, затем покачал головой:
— Простите, но я никогда не слышал об этом. Возможно, наша семья родом не из Сучжоу, поэтому мы до сих пор плохо разбираемся в местных обычаях и видим лишь их внешнюю сторону.
Мэн Цзянцин слегка улыбнулся.
Ли Мо, должно быть, давно подготовился к этому вопросу, поэтому и ответил настолько безупречно.
Лишь вопросы вроде предыдущего, о которых Ли Мо никогда не задумывался и чьей цели не понимал, могли застать его врасплох и заставить показать истинное лицо.
Мэн Цзянцин один за другим называл известных литераторов и знаменитостей Сучжоу, спрашивая Ли Мо о его впечатлениях об этих людях и о том, как они общались с ним в прошлом.
Все эти знаменитости в той или иной степени имели дела с Сучжоуской стражей, поэтому Ли Мо не мог утверждать, будто никогда их не встречал и не поддерживал с ними отношений.
Он отвечал очень медленно, словно трижды обдумывал каждый вопрос, прежде чем сплести вокруг себя сеть и вручить её Мэн Цзянцину.
И всё же Мэн Цзянцин заметил, хотя Ли Мо загоняли всё дальше и заставляли оценивать достоинства и недостатки каждого человека, его слова оставались мягкими и тактичными.
Он учитывал трудности каждого и различные слабости, которых не может избежать ни один смертный.
На самом деле Ли Мо не сказал ничего плохого ни об одном человеке.
Если он не был слишком искушённым в мирских делах, то его природа действительно была настолько мягкой, он привык понимать слабости каждого и вызывать у людей ощущение отеческой заботы и терпимости.
Он был полной противоположностью Хань Сяотяню.
На поле боя подчинённые Хань Сяотяня могли сражаться изо всех сил, потому что боялись его острого давления.
А подчинённые Ли Мо, скорее всего, были бы готовы сражаться до смерти из любви к нему.
Такой человек действительно мог обладать способностью собирать вокруг себя разрозненных людей, словно песок.
Но он был настолько медлительным и мягким.
Какая сила могла заставить его действовать, броситься в поток, стремящийся разрушить неподходящий ему мир?
Небо постепенно темнело.
Наконец Мэн Цзянцин сказал:
— Уже поздно. Тебе тоже пора возвращаться.
Ли Мо тихо вздохнул с облегчением.
Каким бы медлительным ни был человек, оттого что Мэн Цзянцин шаг за шагом прижимал его к стене, он всё равно начал бы нервничать.
Теперь Ли Мо наконец мог уйти.
Но Мэн Цзянцин продолжил:
— Есть ещё один небольшой вопрос. Кто такая Цинсан?
Стоило этому имени прозвучать, как оно словно наложило заклятие.
Ли Мо, только что расслабившийся и застигнутый врасплох, застыл на месте.
Мэн Цзянцин увидел, как лицо Ли Мо внезапно побледнело.
Прошло много времени, прежде чем цвет медленно вернулся к его щекам.
Однако напряжению, сковавшему всё тело, требовалось гораздо больше времени, чтобы исчезнуть.
Сквозь пустой, широко раскрытый взгляд Мэн Цзянцин увидел: произнесённое им имя оказалось словно острым клинком, вонзившимся прямо в сердце Ли Мо.
Оно причиняло такую боль, что та уже выходила за пределы боли — за пределы даже способности дышать.
Он, конечно, знал, кто такая Цинсан.
Но та плачущая девочка, которая с детства день за днём росла под его защитой, больше никогда не вернётся.
Цинсан. Чжан Цинсан.
У неё не должно было быть фамилии Чжан.
После падения Сучжоу захваченный клан Чжан был низведён до простолюдинов, мужчины на поколения становились актёрами, а женщины — куртизанками.
Ли Мо всегда считал это далёким делом, пока этот день не наступил по-настоящему.
На этот раз он уже не мог защитить Цинсан.
Мэн Цзянцин снова спросил:
— Кто такая Цинсан?
Но Ли Мо не мог говорить.
Мэн Цзянцин долго смотрел на него, затем кивнул и сказал:
— Понимаю. Можешь идти.
Он хотел лишь узнать, что значил для Ли Мо этот человек — это имя, Цинсан, и какое место она занимала в его сердце.
Теперь он получил ответ.
Ли Мо словно с трудом оторвал своё тело от оружейной и ушёл.
Мэн Цзянцин задумчиво смотрел ему вслед.
Нынешнее имя Цинсан было Хунсюэ.
Её холодность и красота сводили с ума весь Сучжоу.
Когда Мэн Цзянцин тайно обыскал её жилище, он обнаружил под подушкой тряпичную куклу. На ней были написаны имя и дата рождения Ли Мо.
Кукла была изготовлена чрезвычайно искусно, можно было представить, сколько сил вложила в неё Хунсюэ.
Но каждая жизненно важная точка на теле куклы была густо покрыта следами игл.
Более того, когда Мэн Цзянцин нашёл куклу, в её сердце всё ещё оставалась сломанная игла.
Мэн Цзянцин мог представить, как Цинсан, или, вернее, Хунсюэ, снова и снова вонзала иглы в жизненно важные точки куклы, выплёскивая укоренившуюся в её сердце ненависть.
Когда-то она возлагала на Ли Мо самые большие надежды.
Неужели после того, как эти надежды разбились, её ненависть к нему стала настолько глубокой?
Неужели сердце Ли Мо столь же сильно ненавидело самого себя, поэтому он и притуплял свои чувства таким образом?
Могла ли эта глубокая ненависть перенестись на других людей и другие вещи?
«Под Небом нет земли, которая не принадлежала бы государю; в пределах четырёх морей нет людей, которые не были бы его подданными».
В нынешнем мире он больше не мог укрывать Цинсан.
Если только не изменит этот мир.
Сделает ли он это?
Мэн Цзянцин не мог быть уверен, но и отрицать такую возможность тоже не мог.
Под медленной, спокойной и мягкой внешностью Ли Мо больше напоминал океан, способный в любой момент поднять чудовищные волны.
Кто с большей вероятностью оказался тем человеком, которого искал Мэн Цзянцин, Хань Сяотянь или Ли Мо?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
