Лю Гуанвэнь уволился.
Когда я впервые услышал эту новость, я подумал, что это слухи или, в крайнем случае, дымовая завеса, которую выставил сам Лю Гуанвэнь. То дело, которое он закрыл в своё время, могли как раздуть, так и спустить на тормозах, и теперь он, скорее всего, просто старался не высовываться, чтобы начальство не припомнило ему всё разом, включая его привычку «готовиться к пенсии».
— Да сколько ему лет уже, увольняться в таком возрасте… С его-то здоровьем его даже в охранники никто не возьмёт… — так я отвечал, когда коллеги спрашивали меня об этом. Кто бы мог подумать, что Лю Гуанвэнь действительно подаст заявление об увольнении в партком управления общественной безопасности.
На самом деле в истории с закрытием дела в 1998 году было пространство для маневра, ведь тогда на прекращении расследования настояли сама потерпевшая и её семья. В письменном заявлении Лю Янь даже утверждала, что никакого изнасилования не было, а ложный донос она сделала просто ради острых ощущений.
— Но мы-то с тобой знаем, какова правда. Других обмануть можно, а себя — нет, разве не так? — сказал мне Лю Гуанвэнь.
Я ответил:
— Вэнь-гэгэ, ты хорошенько подумай. Ты ведь уже в возрасте, да и здоровье не то. Лю И в следующем году в университет поступать, а ты сейчас увольняешься — что, дома сидеть собрался? Разве жена тебе это спустит?
— Я хочу открыть ресторан, — сказал Лю Гуанвэнь.
— Вэнь-гэгэ, да не мели ты чепухи! Ресторан он откроет… Ты хоть готовить-то умеешь? Я у тебя больше месяца прожил, и каждый раз готовила твоя жена. Ресторан он откроет, не вешай мне лапшу на уши! — сказал я.
Он усмехнулся и больше ничего не сказал.
Начальник отделения Ян Панцзы и инструктор по очереди убеждали его «всё обдумать», но Лю Гуанвэнь отвечал, что давно всё решил. Я побежал в управление к Ван Чжэнцао и попросил его ещё раз поговорить с Лю Гуанвэнем, его старым товарищем.
— Я уже пытался его отговорить, бесполезно. Он говорит, что его убеждения рухнули, и продолжать службу — значит зря тратить жизнь. Уж лучше уйти пораньше и заняться тем, чем хочется.
— Как это — убеждения рухнули? Разве он не твердил постоянно: «Штамп прихлопнул, ручку в стол, в барах-клубах мой дозор, трижды в день патруль дневной, и пора спешить домой»? Если всё так, то к чему теперь эти разговоры об убеждениях?
— Я советовал ему: «Осознай стыд и обрети мужество», говорил, что совершённые в прошлом ошибки не страшны, если искупить их делом и продолжать приносить пользу обществу, как и подобает старому кадру. А он в ответ: работать можно с чувством благодарности, но нельзя — с чувством вины. Он сам убеждён, что «совершил преступление», ну что я мог ему на это возразить? — лицо Ван Чжэнцао выражало полную беспомощность.
В итоге Лю Гуанвэнь всё же уволился.
В день, когда все формальности были улажены, я помог ему перевезти личные вещи из кабинета домой. По дороге я вспомнил об одном вопросе, который так и не решался задать раньше.
— Вэнь-гэгэ, напоследок спрошу тебя об одном деле. Хочешь — отвечай, не хочешь — не надо…
— М-м, о чём?
— Хань Пиньму заходил к тебе домой?
— Ты ведь хочешь спросить о том, что случилось той ночью? Чжао Ганьчжэ меня уже спрашивал. Мы с ним не родственники, и я сам не знаю, почему той ночью он стоял у дверей моего дома. Единственное разумное объяснение — он хотел показать свою силу или выплеснуть гнев. Возможно, Ху Сяофэй рассказал ему, что именно я принимал его заявление в ту ночь и именно я позже закрыл это дело. Если бы этого не случилось, то не было бы и всей этой последующей череды событий.
Я немного подумал и не стал расспрашивать дальше.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
