Служанка ушла на зов, и через некоторое время вошёл Гу Дэчжао. Он только что вернулся из ямэня, одетый в темно-синий чжидо, волосы его были аккуратно уложены сандаловой шпилькой. Осанка его была прямой, а черты лица благородными и чистыми. Войдя, он первым делом поприветствовал Фэн-фужэнь и лишь затем с лёгкой улыбкой кивнул Гу Цзиньчао.
Гу Цзиньчао невольно взглянула на Чэн Баочжи.
Та, завидев Гу Дэчжао, на мгновение застыла, не в силах отвести глаз. Фэн-фужэнь подвела её к себе и, улыбаясь, сказала Гу Дэчжао:
— Это моя дальняя племянница, так что она приходится тебе двоюродной мэймэй.
Только тогда Чэн Баочжи пришла в себя и склонилась в поклоне. Гу Дэчжао не обратил на неё особого внимания, ответил на приветствие как подобает и тут же удалился.
Фэн-фужэнь взглянула на Чэн Баочжи. Её щёки уже густо покраснели.
Присутствовавшие при этом вторая фужэнь и пятая фужэнь тут же насторожились и бесстрастно обменялись взглядами, мельком посмотрев на Чэн Баочжи.
Гу Цзиньчао разговаривала с Гу Си, помогая ей и подкладывая в чашу кусочек корня лотоса в мёду с османтусом.
После полудня Фэн-фужэнь вернулась в Восточный двор, чтобы вздремнуть. Вторая фужэнь велела служанкам вынести корзинки с рукоделием, нитки, пяльцы и прочие принадлежности, расставив столы в беседке у Хуатина. Пятая фужэнь же отправилась к другим фужэнь, которые ещё не ушли после праздника в честь месяца со дня рождения ребёнка, чтобы вместе посмотреть на дитя.
Эр-фужэнь протянула Чэн Баочжи маленькие пяльцы и с улыбкой произнесла:
— Мэймэй Баочжи так прелестна и изящна, наверняка и в рукоделии она искусна. Я вот совсем не сильна в шитье, и если мэймэй Баочжи не против, я бы хотела поучиться у неё паре приёмов.
Приняв пяльцы, Чэн Баочжи слегка приподняла уголки губ. В чём другом, а в рукоделии она была мастерицей. Среди сестёр в семье её работы считались лучшими, и мачеха, поощряя это занятие, не только наняла специальную вышивальщицу для обучения, но и специально просила сравнить её вышивку с работами сяоцзе из Яньцзина, утверждая, что Баочжи шьёт даже лучше городских знатных особ. Она скромно улыбнулась:
— Вторая невестка слишком добра ко мне. Моему мастерству меня учила старшая сестра, оно совсем не выдающееся… Но вышить какой-нибудь узор я смогу.
Гу Цзиньчао и Гу Си плели декоративные узлы. Цзиньчао подумала, что вторая тётя весьма проницательна — она сразу догадалась, что Фэн-фужэнь прочит Чэн Баочжи в жёны отцу… Бросив мимолётный взгляд на стежки, которыми вышивала Чэн Баочжи, она тут же отвернулась.
Спустя некоторое время эр-фужэнь всё же подозвала её:
— Я помню, что вышивка Чао-цзе-эр весьма хороша. Мне кажется, то, что вышивает твоя двоюродная тётя, выглядит очень красиво, взгляни-ка. — Она протянула ей пяльцы.
Что задумала вторая фужэнь? Хочет узнать, довольна ли она этой Чэн Баочжи?
Гу Цзиньчао взяла работу и осмотрела её: была вышита пара стрекоз, очень аккуратно и детально, но им недоставало живости. Работа была на уровне обычной сяоцзе из знатной семьи, но уступала даже Гу Лань, не говоря уже о мастерстве самой Цзиньчао. Она мягко улыбнулась:
— Вышито очень изысканно.
Чэн Баочжи привыкла к похвалам, и заметив, что в выражении лица Гу Цзиньчао не было особого восторга, почувствовала укол недовольства. Перед приездом она разузнала всё о семье Гу. Слышала, что родная мать Гу Цзиньчао скончалась от болезни, что у неё есть родной младший брат, а сама она капризна, заносчива и ничего не смыслит в делах. Если в будущем Баочжи действительно станет мачехой Гу Цзиньчао, ей непременно придётся взять ту в ежовые рукавицы.
Неужели Гу Цзиньчао видит в ней провинциалку и смотрит свысока? Как такое возможно?
Чэн Баочжи тут же улыбнулась:
— Я приехала из глухомани, и мои работы лишь позорят меня. Раз уж вторая невестка говорит, что твоё мастерство выше всяких похвал, может быть, и ты покажешь что-нибудь?
Слова Чэн Баочжи были не совсем уместны, поэтому Цзиньчао лишь улыбнулась в ответ, ничего не сказав.
Эр-фужэнь, услышав это, промолчала. Она неспешно отпила чаю и лишь затем промолвила:
— Мэймэй недавно в доме Гу и, должно быть, не видела дворик Лулоюань за горой. Там очень тихо и изящно, а сейчас как раз время цветения зимней сливы. Не хочешь ли, я провожу тебя туда?
Гу Цзиньчао подхватила:
— Тётя, ступайте со второй фужэнь, а Цзиньчао не станет вам мешать. — Она поклонилась и удалилась.
Когда Чэн Баочжи встала и отошла на несколько шагов, она услышала, как за её спиной заворчала маленькая служанка:
— Эти деревенские совсем жизни не знают. Кто она такая, чтобы требовать у нашей законной сяоцзе показывать своё мастерство…
Чэн Баочжи покраснела от стыда и гнева.
Вторая фужэнь сделала вид, что ничего не слышала, и с улыбкой взяла её за руку:
— Мастерству Чао-цзе-эр обучали лучшие учителя Яньцзина. Она соединила в своих работах лучшее из вышивки Шу и сучжоуской вышивки. У меня как раз есть парчовый платок, который она мне подарила, взгляни, хорош ли он.
Вторая фужэнь показала платок Чэн Баочжи.
Лицо Чэн Баочжи побледнело, и она больше не проронила ни слова.
Вторая фужэнь незаметно отпустила руку Чэн Баочжи и велела своей служанке проводить её осмотреться, с улыбкой добавив:
— Прошу прощения, я только что вспомнила, что у лаофужэнь ко мне дело. Я приду поговорить с мэймэй чуть позже.
Чэн Баочжи рассеянно кивнула. Ей и самой не очень-то хотелось идти в какой-то дворик Лулоюань, поэтому она сослалась на усталость и вернулась в Восточный двор.
Когда эр-фужэнь шла по тропинке со своей старшей служанкой, та тихо спросила:
— Фужэнь, я не совсем понимаю, мы должны возвышать эту Чэн-сяоцзе или помогать второй сяоцзе? Мне кажется, вы делаете и то, и другое… — После пересчёта старшинства в роду Гу Цзиньчао стала второй.
Эр-фужэнь равнодушно ответила:
— Сказать, что мы не возвышаем её — так ведь её выбрала лаофужэнь. Сказать, что возвышаем — так посмотри, как узок её кругозор. Ещё и первый штрих иероглифа не начертан [до завершения дела ещё очень далеко или оно даже не началось], а она уже мечтает прибрать к рукам Гу Цзиньчао. Разве Цзиньчао так легко подчинить? Даже если эта особа выйдет замуж в наш дом, ей не сладить с Гу Цзиньчао… Поживём — увидим, наша вторая сяоцзе совсем не проста.
Вернувшись в Восточный двор, Чэн Баочжи велела Пэйхуань подать чаю.
Пэйхуань, наливая чай, ворчала:
— Как ни крути, вы для них старшая, а та девчонка-служанка совсем не знает приличий. Говорят, в семье Гу строгие правила, а ту девчонку даже не отругали. Не такая уж это и хорошая семья… Сяоцзе, может, нам лучше вернуться в Юаньчжоу? Что хорошего в этом доме Гу? Правил тьма, да ещё и обиды терпим!
Чэн Баочжи негромко оборвала её:
— Что ты понимаешь!
Пэйхуань прикусила губу, чувствуя обиду и не понимая, в чём её ошибка.
Чэн Баочжи нахмурилась, глядя на неё, но в конце концов произнесла:
— Пойди и принеси вещи, которые вчера прислала тётя.
Пэйхуань послушно вынесла два отреза ткани: один — серебристо-красный атлас кэси, другой — светло-зелёный атлас чжуанхуа с переплетёнными ветвями и драгоценными сосудами. Также там была шкатулка с шестью парами золотых шпилек в форме тыкв-горлянок и две нити разноцветного хрусталя. Указывая на эти подношения, Чэн Баочжи сказала:
— Будь мы в Юаньчжоу, когда бы мы увидели такие сокровища? Это лишь подарок при встрече. Если я действительно стану фужэнь в доме Гу, разве таких вещей будет мало…
При мысли о положении фужэнь в доме Гу она тут же вспомнила статный и благородный облик Гу Дэчжао. До приезда она думала, что ей придётся выйти за какого-нибудь дряхлого старика, и долго боролась с собой. Но сегодня, увидев его, она поняла, что он в бесчисленное количество раз лучше, чем она могла вообразить. Теперь она окончательно утвердилась в мысли, что во что бы то ни стало должна выйти за него.
Затем она велела Пэйхуань посмотреть на позолоченный туалетный столик с резным узором баосян:
— Сегодня днём, когда меня прихорашивали, жена Чэнь Юна принесла три коробочки с румянами и краской для бровей: лоцзыдай, цинцай и юаньянцуй. Аромат пудры и белил был таким изысканным, а текстура — нежнейшей. Даже я, хоть и не смыслю в этом, поняла, что это редкие и дорогие вещи… А если вернуться в Юаньчжоу, что может дать семья Чэн!
Пэйхуань замолчала, но спустя мгновение спросила:
— Если мы останемся, разве нам не нужно будет задабривать людей из семьи Гу? Почему я вижу, что вы, кроме Лянь-сяоцзе, не проявляете радушия к другим сяоцзе? Особенно к старшей дочери четвёртого лао-е… Ведь в будущем она будет нам ближе всех?
Чэн Баочжи ответила:
— Я заискиваю перед Гу Лянь, потому что она самая любимая, она — свет в окошке для моей тёти, и в будущем выйдет замуж за сына самого гэлао… Что до остальных дочерей от наложниц — их положение слишком низкое, я же буду фужэнь дома Гу, к чему мне с ними любезничать? — Она отпила чаю. — А что касается Гу Цзиньчао… Если я сейчас проявлю слабость, то после свадьбы она будет вертеть мною как хочет. Этому не бывать! Если я сейчас не покажу свой нрав, боюсь, в будущем мне её не обуздать. К тому же, такова воля моей тёти…
— Если говорить о близости, то неважно, с кем мы не в ладах, главное — быть близкой с тётей. Только при её поддержке я смогу закрепиться в доме Гу… А те, кто смотрит на нас свысока, пусть их, придёт время, и они ещё поплачут.
Чэн Баочжи не могла оторвать взгляда от шести пар золотых шпилек.
Она слышала от тёти, что семья матери Гу Цзиньчао — это те самые Цзи из Тунчжоу, и денег у них столько, что не счесть…
Она с любовью погладила шпильки и сказала:
— Неважно, сколько горестей я терплю сейчас, важно лишь то, что будет потом. Если я смогу войти в семью Гу и родить законного сына, моё положение станет непоколебимым…
Она обязательно должна выйти за него. За те несколько дней, что она провела в Яньцзине, она повидала столько роскоши, сколько не видела за все прожитые годы. Жизнь столичных сяоцзе — вот настоящая жизнь. И она ни за что не хотела возвращаться назад.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
