Сун Цяньцзи стремительно падал, в ушах свистел яростный ветер. Поддавшись инстинкту, он попытался призвать свой личный летающий меч, чтобы спасти человека:
— Явись!
Ничего не произошло, а истошный крик срывающегося в пропасть юноши не смолкал.
Оказалось, тяжелее всего не «взорвать себя в безвыходной ситуации», а «переродиться в миг, когда на смену великой радости пришла скорбь»1.
Нынешний Сун Цяньцзи был лишь учеником внешнего круга секты Хуавэй с ничтожным уровнем совершенствования и поверхностными познаниями в Дао.
Его личный меч, что являлся по первому зову и покорял поднебесную, будет выкован лишь через сто лет.
Сун Цяньцзи стиснул зубы и, с силой оттолкнувшись от отвесной скалы, точно пущенная из лука стрела, бросился к падающему юноше.
Вытянув руку, он ухватился за край чужого рукава. Прежде чем ткань успела порваться, он перехватил запястье юноши и почти в тот же миг выхватил из-за пазухи короткий кинжал, с силой вогнав его в скалу.
Брызнула каменная крошка, оцарапав ему лицо.
Падение прекратилось, крик мгновенно смолк. В ушах наконец-то воцарилась тишина.
Юноша тяжело дышал, мертвой хваткой вцепившись в правое запястье Сун Цяньцзи. На обоих были одинаковые одежды — ученическое платье внешнего круга секты Хуавэй: белые халаты из грубой ткани с темно-синими поясами. Широкие рукава, раздуваемые ночным ветром, колыхались в пустоте, отчего оба походили на двух висельников.
Вес обоих «висельников» целиком лег на левую руку Сун Цяньцзи, которая со вздувшимися венами продолжала крепко сжимать рукоять кинжала.
Холодная полная луна озаряла тысячи пиков, но ее свет не мог пронзить бездонную пропасть.
Здешние скалы обладали особыми земными жилами, которые естественным образом подавляли циркуляцию духовной энергии практиков. Это было идеальное место, чтобы совершить убийство и избавиться от тела.
В горах, подобно грому, рокотал рев зверей, а со дна ущелья поднимался белый туман. В десяти чжанах от них из расщелины в скале росло густое древнее дерево.
Сун Цяньцзи негромко выдохнул:
— Держись крепче!
Юноша в панике, с ладонями, мокрыми от холодного пота, бессвязно всхлипывал:
— Я не удержусь… у меня нет сил… а-де, а-нян, простите меня!
— Видишь то дерево? На счет «три» я раскачаю тебя и заброшу туда.
Сун Цяньцзи опустил взгляд и в бледном лунном свете увидел совершенно обескровленное лицо.
На вид юноше было лет тринадцать-четырнадцать: детские, тонкие черты лица, в глазах — одно лишь отчаяние.
Сун Цяньцзи не сразу вспомнил его имя. Эта «первая ступень» на его пути должна была быть никем не примечательной личностью, а за давностью лет воспоминания и вовсе стерлись.
— Сун Цяньцзи! — выкрикнул юноша его имя, и глаза его налились кровью. — Я, Мэн Хэцзэ, всегда поступал открыто и честно, никому не причинял зла, и у нас с тобой нет вражды. Почему же ты…
Сун Цяньцзи начал обратный отсчет:
— Три, два… — он до предела выплеснул скудные остатки духовной энергии и резко приложил силу: — Один!
Тело юноши по имени Мэн Хэцзэ взмыло в воздух, описывая дугу:
— А-а-а!
Ветви старого дерева яростно закачались, посыпались листья.
Мэн Хэцзэ, вцепившись в ветку всеми конечностями, не в силах оправиться от испуга, сорвался на крик:
— Ты ненормальный! Бросил вот так, без предупреждения! Мог бы хоть дать мне подготовиться! А если бы ты промахнулся? Я же чуть не погиб!
Оглянувшись, он увидел, что правая рука Сун Цяньцзи безжизненно свисает вниз, изогнутая под неестественным углом.
Она была сломана.
Лоб Сун Цяньцзи покрыла холодная испарина, но лицо оставалось спокойным; он лишь слегка поджал губы от боли, явно ожидая подобного исхода.
Мэн Хэцзэ оцепенел, и его гнев немного поутих:
— Эй, ты как?
От всех потрясений этой ночи, когда жизнь висела на волоске, в голове у него все перемешалось.
Сун Цяньцзи, чтобы спасти его, без колебаний пожертвовал собственной рукой.
А ведь это была правая рука — та, в которой держат меч.
- Когда на смену великой радости приходит скорбь (乐极生悲, lè jí shēng bēi) — китайская идиома, означающая, что крайняя степень радости неизбежно сменяется печалью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
