В день расставания.
Гуй Сяо звонила из зала узла связи напротив школьных ворот.
Там, у стеклянных окон, в ряд стояло шесть таксофонов, работающих по IC-картам. Все были заняты. Гуй Сяо ждала в очереди, и когда уже почти начались вечерние занятия, одна тётя наконец уступила ей место.
Она села в чёрное кожаное кресло, вставила IC-карту в прорезь приёмника и набрала номер, который знала наизусть.
Четыре месяца.
Когда она звонила, его либо не было в части, либо ему было неудобно говорить. В те редкие моменты, когда удавалось связаться, она с обидой жаловалась, а он молчал… Теперь она даже боялась ему звонить. Часто, положив трубку, она жалела о сказанном: за последние месяцы её характер стал невыносимым, она была колючей, и каждое её слово жалило.
Ей хотелось сказать: «Лу Чэнь, у меня дома беда…»
Ей хотелось сказать: «Я каждый день дома смотрю, как разводятся мои де и нян, я даже видела ту женщину. Раньше я обожала своего де, а теперь ненавижу его и жалею нян. По ночам не сплю, на уроках ничего не понимаю, учителя по всем предметам вызывают меня на разговор…»
Сегодня ей особенно хотелось сказать: «Я пригрозила де, что донесу на него, и он выбросил все мои вещи».
Столько слов скопилось в душе, но он не мог вернуться.
Спустя долгое время он наконец ответил:
— Гуй Сяо? Что-то срочное?
Она слышала его тяжёлое дыхание, слёзы градом катились по её щекам:
— Я позвонила так поздно… тебе неудобно говорить?
Он не стал отрицать:
— Ничего, говори быстрее, всё в порядке.
Она простояла в очереди сорок минут, скоро начнутся занятия, она даже не успела купить ужин в столовой…
— Гуй Сяо? — негромко позвал Лу Чэнь.
— Я хочу послушать твой голос, поговори со мной ещё немного, ладно? — тихо сказала Гуй Сяо, шмыгая носом. Она пошарила в кармане школьной юбки в поисках салфетки, но ничего не нашла… Пришлось вытирать слёзы тыльной стороной ладони, вид у неё был совершенно жалкий. — Я скучаю по тебе, Лу Чэнь.
— Простудилась? Летний грипп?
— Немного.
— Купи лекарства и выпей, хорошо?
— Угу…
Человек у соседнего таксофона увидел, как Гуй Сяо, сжавшись в комок и прижавшись лбом к пластиковой перегородке, плачет, изо всех сил стараясь не издать ни звука, и с любопытством высунулся посмотреть.
— Почему молчишь? — Он немного помедлил. — Если ничего нет, я вешаю трубку. Не забудь купить лекарства.
— …Не вешай, пожалуйста.
— Я найду тебя, когда закончатся сборы. Подожди ещё три месяца.
— Лу Чэнь, не вешай трубку, умоляю! Я почти четыре месяца нормально с тобой не разговаривала…
— …
Она не выдержала и разрыдалась в голос.
За эти четыре месяца он слишком часто слышал её плач. Один в Пекине, другой на границе — он был совершенно беспомощен. Он не понимал, как её утешить, и не знал, с чего начать. Слушая её безудержные рыдания и всхлипы в трубке, он искренне не понимал, почему нельзя просто поговорить, почему нужно обязательно всё решать слезами…
— Гуй Сяо, ты можешь быть хоть немного рассудительнее?
— …Нет. С какой стати все требуют от меня рассудительности?
В телефонной будке он сжал кулак и прижал его к матовому стеклу; его рука от предплечья до кисти мелко дрожала. Он был словно туго натянутая струна, которую прижимали всё сильнее и сильнее… Слыша её плач, он заставлял себя успокоиться, ещё сильнее успокоиться:
— Вешаю трубку. Жди, когда закончатся сборы…
— Лу Чэнь, если ты посмеешь снова бросить трубку, следующего раза не будет… Ты в жизни меня больше не увидишь…
Стоило ей вспомнить этот момент, как в ушах до сих пор отчётливо звучали короткие гудки.
Но он так и не признался, нажал ли он сам на рычаг или это Гуй Сяо в гневе бросила трубку.
Эта связь оборвалась почти на девять лет.
***
Сюй Яо в тот же день отправился обратно в Пекин вместе с де Гуй Сяо.
Перед отъездом тесть наедине навестил Лу Яньчэня в палате в сопровождении двух руководителей с базы. Гуй Юаньшань по-прежнему держался официально, не желая при посторонних показывать особое отношение к зятю. Лу Яньчэнь тоже привык действовать строго по уставу. Когда руководители и тесть закончили визит вежливости…
Гуй Юаньшань пожал ему руку:
— Благодарю за службу.
Их взгляды встретились, и Гуй Юаньшань снова слегка похлопал Лу Яньчэня по тыльной стороне ладони.
Тем вечером Гуй Сяо привела дочь к родному де.
Поскольку малышка была ещё совсем крошечной, размером в две ладони, Гуй Сяо не рискнула нести её на руках и попросила медсестру помочь докатить прозрачный бокс на колёсиках, чтобы показать её ему. Выражение лица Лу Яньчэня, когда он под присмотром медсестры учился брать младенца на руки, было куда более сосредоточенным, чем при обезвреживании бомб. Подержав её совсем недолго, он испугался, что не сможет удержать дочь ровно, и осторожно передал её обратно Гуй Сяо.
Он впервые стал де, и хотя поза была далеко не самой изящной, он по-настоящему подержал её на руках.
У Лу Яньчэня было крепкое здоровье, и вскоре он уже смог вставать с постели.
Сильнее всего была травмирована спина, но и других ран хватало, к тому же была сломана нога. Ему пришлось попросить медсестру помочь устроить жене сюрприз. Медсестра оказалась чуткой: отвезла его в палату и, пообещав вернуться через час, оставила супругов наедине.
Внутри палатная шторка была полузадёрнута. Было видно, как Гуй Сяо покачивает босой ногой, подталкивая прозрачный бокс с младенцем. Она что-то ворковала, видимо, пыталась напеть колыбельную, но, не зная слов, просто что-то изображала.
Лу Яньчэнь подъехал на кресле, отодвинул шторку и увидел, как она пьёт чай с молоком через толстую трубочку. Колыбельная, в которой она путала слова и не попадала в ноты, мгновенно оборвалась. Она удивилась:
— Ты уже можешь вставать с постели?
— Разве в период восстановления после родов можно пить чай с молоком? — обеспокоенно спросил он.
— Можно, от него молока будет больше.
Она поставила бумажный стакан на прикроватную тумбочку и пододвинула бокс с малышкой к нему.
Маленькая дочка, открыв глаза, с очень серьёзным видом ритмично дрыгала ножками.
— Вчера я ещё удивлялась, что она совсем не улыбается. Подумала: ну всё, характер будет в тебя, я этого не вынесу, — Гуй Сяо, лёжа на кровати, оперлась локтем о край бокса. — А врач сказал, что улыбаться она начнёт не раньше чем через месяц.
Он коснулся пальцем щёчки дочери.
Девочка замерла и вдруг, без всякого предупреждения, громко расплакалась.
— …Проголодалась, — успокоила Лу Яньчэня Гуй Сяо, полагаясь на свой недолгий материнский опыт.
Она привычно взяла дочь на руки и уже собиралась покормить, но почувствовала неловкость.
Лу Яньчэнь всем своим видом выражал: «Отлично, наконец-то увижу, как это происходит». Он невозмутимо откинулся на спинку кресла и приготовился наблюдать.
— На что тут смотреть… Отвернись, отвернись. — Когда врач учила её кормить, она ужасно смущалась, а уж при Лу Яньчэне — и подавно не могла.
Лу Яньчэнь слегка приподнял бровь, не шелохнувшись.
Будучи новоиспечённой молодой нян, Гуй Сяо решительно задёрнула шторку и вдобавок отвернулась от него.
За шторкой плач стих.
В палате воцарилась тишина. Настенные часы добросовестно отсчитывали секунды и минуты. Лу Яньчэнь подумал, что через пару-тройку дней первая застенчивость Гуй Сяо пройдёт, и тогда посмотреть будет не поздно. Он от скуки сидел в кресле, слушая тиканье секундной стрелки и представляя картину за шторкой.
— Тот Сюй Яо, — внезапно спросил он, — как вы познакомились?
За все те годы, что они не виделись, от старшей школы до начала её карьеры, он действительно не знал, с кем она общалась. За исключением внезапно появившейся девушки Цинь Минъюя, он не имел возможности изучить окружение Гуй Сяо. Тем более этот Сюй Яо казался… слишком уж особенным.
— Одноклассник, — ответила Гуй Сяо из-за шторки.
Секунда, две, три…
Из-за шторки показались большие чёрные глаза. Она тихо спросила:
— Ты ревнуешь? У него же есть жена, я разве тебе не говорила?
Лу Яньчэнь сделал вид, будто не понял:
— Я думал, вы родственники.
Гуй Сяо с подозрением посмотрела на него. Лу Яньчэнь под её взглядом нахмурился и отчеканил:
— Иди корми уже.
…Точно ревнует. И неважно, на пустом месте или нет.
Гуй Сяо, словно отведав мёда, снова скрылась за занавеской:
— Разве в старшей школе мама не болела? Он мне помог, попросил своего отца её прооперировать. Его отец тогда был самым авторитетным врачом в отрасли.
За каплю милости платят целым родником, поэтому, даже если они не поддерживали тесную связь все эти годы, стоило ему попросить в долг, Гуй Сяо обязательно помогла бы всеми силами.
Гуй Сяо не слишком любила вспоминать те годы.
Держа на руках ребёнка, она нащупала за занавеской телефон и протянула его Лу Яньчэню:
— Мама звонила мне утром. Она сказала, что она старшая и не может проявлять инициативу при первом разговоре, поэтому хочет, чтобы ты ей перезвонил. Поищи, это первый номер в списке вызовов. Моя мама человек очень серьёзный и правильный, куда строже отца, так что заранее делаю тебе «прививку»…
Она нечасто рассказывала о родителях, хотя к матери была ближе. Ещё в детстве он слышал от неё, что мать работает в сфере дипломатии и она очень строгая. Из-за специфики работы матери ей в детстве часто приходилось летать, из-за чего она долгое время боялась перелётов и страдала от воздушной болезни. Её родители познакомились через сватовство и создали семью, разделяя общие идеалы революционного дела. Их ценности совпадали, но за многие годы совместной жизни чувства так и не расцвели по-настоящему. Из этого Гуй Сяо ещё в детстве сделала вывод: любовь по велению сердца превыше всего.
Лу Яньчэнь открыл список вызовов и на мгновение ощутил неловкость, словно ему предстоял «смотр войск» перед тёщей. Поразмыслив, он всё же вышел из палаты.
Палата Гуй Сяо находилась в самом конце коридора, напротив окна.
Из вежливости он набрал номер со своего телефона. После долгих гудков на том конце ответили:
— Алло, здравствуйте.
Назвать её «тётушкой»? Не совсем уместно.
Лу Яньчэнь со всей серьёзностью произнёс «мама», почувствовав сухость в горле, а затем добавил:
— Это Лу Яньчэнь, здравствуйте. Прошу прощения, что звоню вам так поздно.
Женщину на том конце тоже, по всей видимости, впервые назвал мамой молодой человек. Она на мгновение замолчала, а потом рассмеялась.
К удивлению Лу Яньчэня, мать Гуй Сяо первым делом заговорила об эвакуации граждан. Она сказала, что слышала от людей: если бы Лу Яньчэнь и его коллеги не прикрыли их, те две девочки, скорее всего, погибли бы.
— Спасибо тебе, Сяо Лу, спасибо.
От этих слов благодарности Лу Яньчэнь не знал, что и ответить, разве что бросить дежурное «служу народу»…
Собеседница вернулась к главной теме:
— Мы с отцом Сяосяо с самого начала расходились во мнениях, но я не выступала против ваших отношений. Тогда Сяосяо приносила мне много твоих экзаменационных работ из старшей школы и говорила, что тебе лучше всего даётся литература, и что твои сочинения ставили в пример всему классу. Я понимала, что она хочет услышать от меня похвалу в твой адрес, поэтому внимательно всё просмотрела. Очень достойно. В них чувствовалось, что ты — юноша с твёрдым характером и большими амбициями. Когда Сяосяо сказала, что вы расстались, мне было очень жаль.
Снова слова, которых он не ожидал.
С самого детства он любил коротать время за чтением самых разных книг, и успехи по литературе у него действительно были хорошими, даже в те заброшенные годы средней школы и первого класса старшей он не сдал позиций. Когда закончились выпускные экзамены, Гуй Сяо под предлогом «учёбы» забрала все его работы по литературе за выпускной класс. Он тогда подумал, что это просто девичья сентиментальность, желание сохранить что-то на память, и никак не ожидал, что Гуй Сяо, словно драгоценное сокровище, покажет их матери.
В тридцать лет услышать такую похвалу от старшего, с которым никогда прежде не общался, — чувство было неописуемое. Немного странное…
Разговор продлился довольно долго, и он вернулся в палату.
Гуй Сяо уже покормила ребёнка и допивала оставшиеся полстакана чая с жемчужинами. Увидев Лу Яньчэня, она поспешно спросила:
— О чём это вы так долго с мамой болтали? Что она наговорила?
Лу Яньчэнь вкратце пересказал разговор. Услышав слово «сочинения», Гуй Сяо обняла подушку и рассмеялась:
— Не смотри на меня так, я правда считала, что ты отлично пишешь. — Она припомнила и добавила: — Те слова, что ты написал в третьем пробном тесте, я использовала на выпускном экзамене.
Жаль, что, когда они были вместе, она не понимала их смысла, и лишь в тот год осознала скрытое в них значение: жизнь — это путь в потёмках, и идти по нему нужно, закаляя волю.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
