Он мягко увещевал его:
— Те, кто пригоден к делу, — сплошь таланты, и какое значение имеет их происхождение? К тому же, разве нам сейчас не хватает рук? Неужели сюнчжан ради доброго имени намерен промучиться здесь весь день напролет? Разве вы не говорили мне только что, что вчера вернулись домой поздно и ваша супруга одарила вас недовольным взглядом? Неужели вы и сегодня желаете того же?
Этому ученому из Академии Ханьлинь было зазорно находиться в одном ряду с евнухами, и слова Янь Шана о том, что все они — таланты, он проигнорировал. Однако, когда Янь Шан упомянул его супругу, ученый заколебался.
Заметив, что собеседник поддался уговорам, Янь Шан перестал настаивать. Он прекрасно знал высокомерный нрав этих книжников, которые мнили о себе невесть что, особенно тех, кто служил в Академии Ханьлинь — каждый из них смотрел на окружающих свысока. Достаточно было сказать лишь необходимое; скажи он больше, и собеседник, напротив, заупрямился бы.
Договорив, Янь Шан сосредоточенно принялся переписывать документы, лежавшие под рукой. Боковым зрением он заметил, как сидевший рядом ученый из Академии Ханьлинь спокойно писал в течение времени, пока горела одна палочка благовоний1, а затем, выдав на чанъаньском диалекте бранное слово, которым обычно честят скотину, встал и вышел.
Янь Шан едва заметно улыбнулся и продолжил свою работу.
—–
Ученый из Академии Ханьлинь спросил у нескольких дворцовых евнухов, есть ли среди них грамотные; двое вышли вперед. С бесстрастным лицом он велел им войти в комнату и написать по несколько знаков. Увидев почерк одного из них, он сменил гнев на милость, и пренебрежение в его глазах поубавилось.
Он взглянул на Лю Вэньцзи:
— Этот почерк… ты что же, обучался грамоте?
Лю Вэньцзи ответил тихим голосом:
— Я учился почти двадцать лет, но в один миг мой род разорился, и только тогда я попал во дворец.
Пренебрежение во взгляде ученого окончательно исчезло, сменившись сочувствием. Двадцать лет учебы, да еще и такая внешность… этот дворцовый евнух вполне мог бы стать чиновником при дворе.
Ученый вздохнул и сказал:
— Оставайся в главном зале, помогай переписывать бумаги. Пока иностранные послы не покинули Чанъань, в Академии Ханьлинь повсюду не хватает рук. Желаешь ли ты помочь? Дела здесь наверняка поспокойнее, чем в Палате внутреннего двора.
Лю Вэньцзи опешил.
С тех пор как он попал во дворец, он повсюду встречал лишь презрительные и полные отвращения взгляды; к тому же в покоях вечно заискивали перед сильными и топтали слабых, отчего сердце его становилось все более черствым. Он с большим трудом воспользовался связями, чтобы попасть в Академию Ханьлинь… и не ожидал, что это действительно принесет плоды.
Служить в Академии Ханьлинь куда лучше, чем быть на побегушках в Палате внутреннего двора!
Не говоря лишних слов, он склонился в глубоком поклоне.
Ученый вздохнул, объяснил, какие документы нужно скопировать, и, оставив его в главном зале за работой, сам удалился во внутренние покои.
Лю Вэньцзи понимал, что ему не пристало входить во внутренние покои к чиновникам. Того, что он мог находиться в главном зале и не мерзнуть на улице, уже было достаточно, чтобы он преисполнился благодарности.
Потерев руки, Лю Вэньцзи взглянул на свои обмороженные пальцы и, стиснув зубы от боли, опустился на колени перед длинным столом и взялся за кисть.
Лю Вэньцзи провел все утро за переписыванием бумаг. Он немного нервничал, боясь допустить ошибку и понести наказание. За месяц во дворце он уже успел уяснить, насколько истинные книжники и образованные люди презирают дворцовых евнухов. Они видели в них воров и не желали даже удостаивать взглядом.
Лю Вэньцзи тихо сидел в углу за книгами. Когда входившие и выходившие чиновники замечали его, они порывались разгневаться, но стоило слуге шепнуть что-то им на ухо, как чиновники сдерживались и проходили внутрь.
Они вели себя так, будто Лю Вэньцзи не существовало, и тот с облегчением вздыхал.
Постепенно в Академии Ханьлинь становилось все больше людей. Многие, утомившись от письма, выходили из внутренних покоев и стояли в зале, попивая чай и беседуя. Лю Вэньцзи продолжал писать, прислушиваясь к их разговорам.
— Касательно того недавнего усмирения влиятельных кланов, — произнес один молодой чиновник. — Мой дед оказался сущим трусом, он сам отказался от всех кланов, что зависели от нашей семьи. А после выяснилось, что у других домов зависимости сохранились, и они куда могущественнее нашего. Дед теперь от злости каждый день поносит всех, не выходя из дома.
Другой посмотрел на него с презрением:
— Так значит, твой дед побежал к тайцзы с жалобой, требуя ужесточить меры? Раз в твоем доме дела плохи, решил и всех остальных за собой потянуть?
Первый чиновник хмыкнул:
— У всех были влиятельные кланы в подчинении, с чего бы только моей семье страдать? Будет куда лучше, если мы все окажемся в одной лодке.
В разговор вступил еще один:
— Эх, времена нынче тяжелые, знатным родам непросто живется. С тех пор как род Ли… кхм, все ходят, втянув головы в плечи, и дрожат от страха. Этот шаг Его Высочества тайцзы действительно внушает ужас. Ван Сюн, вы близки к тайцзы, не могли бы вы разузнать, неужели Его Высочество, подобно Бися, тоже не жалует знатные роды?
Тот, кого назвали Ван Сюном, поспешно ответил:
— Эти слова в корне неверны, Его Высочество тайцзы не такой человек. Можете быть спокойны, прошло уже несколько месяцев, и тайцзы тронул лишь влиятельные кланы, но не сами знатные роды. Бися не любит знатные фамилии, но тайцзы знает, что в управлении государством все же приходится полагаться на нас.
Мнения разделились.
Все разговоры вращались вокруг недавних мер против влиятельных кланов.
В целом смысл сводился к тому, что знатные семьи сейчас выжидают и пытаются оценить обстановку.
- Пока горела одна палочка благовоний (一炷香, yī zhù xiāng) — традиционная китайская мера времени, равная примерно тридцати минутам. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
