— Это можно считать побегом? — промолчав долгое время, медленно спросила Лифэй.
Ху Цзяпин серьёзно уставился на неё:
— Ты уже не ребёнок и должна понимать, к каким последствиям приводит следование одним лишь порывам чувств.
Правильно ли это? Притворяться, будто ничего не произошло, растрачивая впустую жизнь, которую учитель выкупил ценой собственной.
— Цзян Лифэй, мы не из Срединных земель. Для них мы враги, которых ненавидят до мозга костей. Не у всех сердце такое же широкое, как у учителя. Пятьсот лет назад мы уже убили бесчисленное множество людей, и теперь ты снова хочешь убивать бессмертных из Уюэтин. Скажу тебе прямо: это не месть, это бойня, притеснение слабых сильными. Не верю, что учитель, будучи в загробном мире, захотел бы видеть, как ты творишь подобное. Он растил тебя с желанием, чтобы ты разгадала тайну Морского падения и не дала повториться трагедии, происходящей раз в пятьсот лет, а не для того, чтобы ты продолжала кровавую резню.
Если бы учитель не привёл её в Срединные земли и не вырастил заново Ху Цзяпина, потерявшего память и ставшего ребёнком, сегодня всё было бы иначе. Они глубоко познали тепло и жестокость человеческих сердец. Долгие годы жизни в Срединных землях сделали их больше похожими на людей, чем на проклятых якш или холодные плоды Цзяньму. Обретя душевное тепло, они одновременно приобрели хрупкость и привязанности.
За те десять лет, что она прожила с учителем, он ни разу не посмотрел на неё как на чудовище. Лифэй вновь погрузилась в далекие воспоминания. Учитель, обнимая её, вздыхал: «Интересно, увижу ли я, как ты вырастешь?»
Теперь она выросла. За семнадцать лет жизни обычным человеком в Срединных землях она познала и радость, и гнев, и печаль, и веселье. В последний раз учитель видел её в Гробнице иноземцев. Тогда она ещё ничего не знала, но лицо её светилось счастьем. Он улыбнулся с облегчением и так же с облегчением ушёл. Наконец она осознала истинный смысл того, почему он оставил ей ту чёрную тетрадь.
Жи Янь всегда говорил, что люди слишком переменчивы, что человеческие сердца убивают, и те, кто сегодня ладят, завтра готовы перегрызть друг другу глотки. Но среди этих мимолётных, изменчивых эмоций всегда есть драгоценные чувства, твёрдые как скала. Разве учитель поначалу не относился к ним настороженно и с любопытством, как к заморским иноземцам? Пусть человеческие чувства рождаются легко и они хрупки, становясь препятствиями на пути самосовершенствования, но именно в этом и заключается главная особенность людей.
— Я не планирую возвращаться в Уюэтин, — внезапно серьёзно произнесла Лифэй. — Пользуясь нынешним Морским падением, я хочу отправиться за море.
Ху Цзяпин вздохнул:
— Хочешь найти соплеменников? Плод Цзяньму рождается лишь по одному за раз. Новый появляется только после смерти предыдущего. Не вини меня, что не предупредил заранее: о соплеменниках забудь.
Лифэй покачала головой. Она достала чёрную тетрадь и, опустив взгляд, сказала:
— Я хочу своими глазами увидеть те места, где бывал учитель. И то дерево Цзяньму.
Ху Цзяпин взял тетрадь, пролистал её и тихо усмехнулся:
— Побывал во многих местах, но о многом не написал. Какой же рассеянный старик.
Он даже не раскрыл Жи Янь свою истинную сущность. Видимо, якши нагнали на бессмертных Срединных земель столько страху, что те начинали бледнеть при одном упоминании о тигре. Лучше было ничего не говорить, если была такая возможность.
— Я скоро прорву пятый барьер, — Ху Цзяпин вернул тетрадь Лифэй и подмигнул ей. — Прожить жизнь заново — это неплохо. Когда стану небожителем, возьму А-Му и отправлюсь за море искать призрачный огонь, чтобы перековать Лидо — если к тому времени буду ещё жив.
Лифэй тоже улыбнулась и тихо спросила:
— Якши такие же, как люди? Или ты стал таким болтливым из-за того, что терял память?
Сказала, что он болтлив… Ху Цзяпин сердито взглянул на неё. Эта девчонка совсем не знает вежливости!
— Якши — тоже своего рода люди. Конечно, характеры бывают самые причудливые, а ты как думала? — Ху Цзяпин похлопал её по голове. — Просто якши теряют всякий рассудок, стоит им лишь столкнуться с плодом Цзяньму. О том, каково это — чувствовать проклятие, спроси лучше у Лэй Сююаня. Хотя, как по мне, этот хитроумный малец по характеру совсем не похож на якшу! В нашем племени большинство — суровые мужики, которые мало говорят, но много делают.
Где уж ей было разглядеть в Ху Цзяпине «немногословность»? А вот принцип «делать то, что задумал» он воплощал в полной мере.
— То проклятие… смогу ли я его снять? — поколебавшись, всё же спросила Лифэй.
Ху Цзяпин покачал головой:
— Я не знаю. Даже происхождение проклятия — всего лишь древняя легенда. Но я знаю, что если отрубить рог, то теряешь память и способности, но проклятие это не снимает. Я и сам не до конца понимаю, как учителю тогда случайно удалось его развеять.
Сказав это, он забегал глазами и снова усмехнулся:
— Ты всё ещё собираешься водиться с этим пареньком? Ты хоть понимаешь, действительно ли он любит тебя или просто хочет обладать тобой единолично? Не вини дашисюна за то, что не предупредил: это проклятие не признаёт даже шестерых родственников1, оно крайне жестокое. Твоя предшественница, плод Цзяньму, по слухам, погибла ужасной смертью. Якши раздирали её друг у друга, пока не расчленили. Разве в Гробнице иноземцев не осталась кость её руки? Ты же сама видела. Так что тебе лучше быть осторожнее… Ой, нехорошо, стоит заговорить о нём плохо, как он уже тут как тут…
Лифэй быстро обернулась и увидела Лэй Сююаня. Стоя на панцире своей вихревой черепахи, он свысока взирал на них из тени деревьев, холодно глядя на Ху Цзяпина. Она не чувствовала ни малейшего колебания духовной энергии, исходящего от него.
— Слишком много пустой болтовни, — Лэй Сююань опустился рядом с ней. Он, казалось, хотел, как раньше, протянуть руку и взять её, но почему-то отдёрнул ладонь и лишь бесцеремонно уставился на Ху Цзяпина.
Ху Цзяпин с горькой усмешкой развёл руками:
— У меня больше нет рога, проклятие тоже исчезло. Незачем считать меня врагом, верно?
Лэй Сююань молча смотрел на него некоторое время, затем отвёл взгляд и тихо произнёс:
— Остался только я один.
Некогда прославленное и процветающее за морем племя якш из-за проклятия плода Цзяньму пришло в такой упадок, что это не могло не вызывать печали.
Ху Цзяпин несерьёзно усмехнулся:
— Так что давай оба постараемся, чтобы эта злосчастная кровь продолжала течь в потомках.
Интересно, не станут ли дети, рождённые от якши и плода Цзяньму, когда вырастут, соперничать с собственным отцом за мать… Такая картина представлялась одновременно и трагичной, и необъяснимо нелепой. Говорили, что в прошлом судьбы плодов цзяньму редко бывали счастливыми: их либо разрывали на части обезумевшие якши, либо всю жизнь удерживали в плену как наложниц. Хотя они и обладали от природы особыми способностями, им было не устоять перед толпой якш, бьющихся не на жизнь, а на смерть. Это проклятие, можно сказать, вредило другим, не принося пользы себе.
— Когда ты узнал меня? — Лэй Сююань проигнорировал его неуместную шутку.
Ху Цзяпин задумался:
— Семь лет назад, когда встретил девчонку в академии, в памяти начало что-то смутно всплывать. Я знал, что учитель привёз из-за моря плод цзяньму. Позже она рассказала мне об учителе, и тогда я понял, кто она. Все эти годы память возвращалась урывками, пока во время состязания техник ты не выпустил «Чёрные тучи, застилающие солнце». Тогда я мгновенно почувствовал, что ты мой соплеменник, и всё вспомнил.
— Почему не сказал?
— А зачем? Мне и так хорошо жилось, зачем искать лишних проблем?
Лэй Сююань на мгновение замер, затем посмотрел на Лифэй. Она тоже смотрела на него, и взгляд её оставался прежним. Почувствовав облегчение, он негромко произнёс:
— В тот день, когда действие Великого закона Сэнло обратило время на сотни лет назад, я сбежал за море и впал в глубокий сон. Я проснулся лишь тогда, когда почувствовал, что новорождённый плод цзяньму был кем-то сорван. Я преследовал их, пока не был ранен небесным громом и морем огня. Тяжело раненный и находясь при смерти, я много лет дрейфовал в океане, полностью утратив память, и восстановил её лишь несколько дней назад.
Великий закон Сэнло обратил вспять только время. Их тела стали детскими, но способности сохранились. Слабая плоть не могла выдержать столь огромную силу, поэтому им оставалось лишь погрузиться в глубокий сон. В детстве, в моменты опасности, в нём всегда пробуждалась пугающая мощь, за которой следовали мучительные боли — и всё потому, что тело не справлялось с силой якши. Тогда, на состязании техник, Лифэй полностью исцелила его внутренние травмы. К тому же она часто применяла линси, из-за чего внешняя оболочка стала нестабильной. Сама будучи плодом Цзяньму, она обладала способностью усиливать мощь якши. Совокупность этих условий привела к тому, что в этот раз он окончательно пробудился.
Он всегда стремился обладать силой, способной полностью защитить Лифэй, и ради этого постоянно рисковал жизнью. По иронии судьбы, теперь, когда он наконец обрёл эту силу, он предпочёл бы ничего не вспоминать.
Ху Цзяпин со смехом вздохнул:
— Если бы тот старик знал, к каким причинно-следственным связям привела эта его случайная выходка, он, вероятно, в Девяти источниках смеялся бы так, что не смог бы закрыть рот.
Для небожителя столь почтенного возраста, прожившего почти тысячу лет, сохранить сердце младенца — дело крайне редкое и необычайное. Именно это сердце когда-то привело его на расстояние одного шага от свершения Великого Дао, но именно из-за этого сердца младенца он так и не смог вырваться из круговорота жизни и смерти.
Ху Цзяпин тяжело вздохнул и оглянулся. Вдалеке в ночной тени мелькнул силуэт; он не приближался, а молча парил в воздухе, ожидая.
— Мне пора. Всё, что хотел и мог сказать, я сказал. Вините меня или сомневайтесь во мне — как угодно, я всё равно останусь таким негодяем, желающим лишь прожить свою жизнь в удовольствие. Впредь, если не будет дела — не ищите меня, а если будет — тем более не ищите. Девчонка, если мне удастся остаться в живых, достичь бессмертия и уйти в заморские земли, угостишь меня обедом.
До самого конца он оставался таким же несерьёзным: подмигнув и помахав рукой, он проворно направил своё маленькое белое облако к женщине в чёрной вуали, стоявшей вдали. Она уложила огромный узел и почтительно несла его на спине. Казалось, они долго спорили, и в конце концов она неохотно позволила Ху Цзяпину нести поклажу. Он взял её под руку и, что-то ворча и не оглядываясь, улетел прочь из академии.
Лифэй некоторое время тихо стояла у пруда с лотосами. Лэй Сююань, стоявший подле неё, тоже хранил молчание. Он не подошёл вплотную, как раньше, но и не остался далеко — на таком расстоянии она могла почувствовать его нынешнее замешательство.
— Сююань, — внезапно заговорила она, и спустя много дней в её голосе снова послышалась улыбка, — ты помнишь, как в прошлый раз мы вдвоём ночью ходили в башню книгохранилища возвращать книги?
Лэй Сююань медленно отозвался:
— Ты оторвала рукав у моего единственного ученического одеяния.
Лифэй не смогла сдержать смех:
— Только это ты и помнишь.
В то время их четвёрку Ху Цзяпин каждый день доводил до помутнения в голове. Ежедневно, помимо совершенствования, им приходилось переписывать книги, а закончив, по очереди относить их в башню книгохранилища. Лифэй помнила, что в тот день книги, которые они переписывали, были особенно толстыми. Когда все четверо закончили работу, время сна давно миновало. По воле случая настал черёд Лифэй возвращать книги. Если бы она не вернула их в тот же день, на следующий её ждала бы техника зуда от Ху Цзяпина. Несмотря на сильную неохоту, она, собравшись с духом, в одиночку полетела к башне книгохранилища.
Подлетая к башне, она обнаружила, что Лэй Сююань всё это время следовал за ней на отдалении. Байли Гэлинь и Цзи Тунчжоу не выдержали и ушли спать, и только он безмолвно сопровождал её весь путь.
- Не признавать даже шестерых родственников (六亲不认, liù qīn bù rèn) — быть крайне жестоким и беспощадным, не считаясь с родственными узами. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
