Его тело чуть вздрогнуло, а ладонь, лежавшая на её затылке, сжалась крепче.
Той ночью в покоях Восточного дворца он уже понял, какая отчаянная и необузданная натура скрывается за её благовоспитанным обликом. И понял, насколько она его притягивает — одно лишь мысленное представление о том, как она лежит на нём, заставляло кровь кипеть в жилах.
А уж тем более сейчас: её мягкая грудь прижимается к его ноге, гладкая щека — к животу, правая рука, привыкшая держать кисть, сжимает его, а те алые губы — бесстрашные, острые на язык — совершают с ним вот это.
С тех пор как государыня взошла на престол четырнадцатилетней и вот уже более тридцати лет правила страной, нравы во всех уголках державы становились всё свободнее. Женщины могли учиться и служить на государственных должностях, могли сами подавать на развод и покидать мужей. Конечно, не во всём они сравнялись с мужчинами — ни в делах домашних, ни в делах государственных, — однако в сравнении со старыми устоями прошлых столетий перемены были разительны.
И всё же он не предполагал, что она будет так хорошо знать, как именно его порадовать. Длинные пальцы сами собой скользнули в её густые чёрные волосы, подушечки мягко коснулись кожи за ухом.
Она лежала неподвижно, ресницы опущены, кончик языка мелькнул в уголке рта, и губы снова сжались. Даже рука, сжимавшая его, чуть замешкалась, ладонь слегка повернулась, и она украдкой взглянула на него.
Всё-таки совсем неопытная. Сколько бы смелости в ней ни было, она сама не знала — правильно ли делает.
Поймав её взгляд, он всё понял. Потянулся, решительно притянул её к себе и медленно обнял.
Тихий выдох вырвался, и в груди стало ещё горячее.
Она уткнулась лицом ему в ложбинку на шее, повернулась щекой и поцеловала его, руки бессознательно потянулись трогать его уязвимые места, но не успела она сделать и нескольких движений, как он резко перевернулся и прижал её к себе.
Она испуганно выдохнула и тут же закусила губу, улыбаясь, обвила руками его шею.
Он обхватил её сзади длинными руками, упёрся локтями в пол, полулёжа над ней, склонил голову и прижался губами к её мочке уха. Голос звучал хрипло:
— Не двигайся … Дай мне просто обнять тебя.
В этих словах было столько томной нежности, столько тихой мольбы, что у неё на миг помутилось в голове и едва не родилась мысль — а вдруг он тоже любит её?
Алые губы приоткрылись, вопрос почти сорвался с языка, но нет, так и остался невысказанным.
Не потому, что она боялась услышать не то, что хотела. А потому, что боялась — его слова снова заставят её надеяться и трепетать. Много ли слов вырывается у правителя по-настоящему из сердца? И может ли подданный позволить себе безоглядно верить им? Пусть лучше будет так, как есть: она любит его, тоскует по нему — и этого достаточно. Что бы ни случилось потом, она по крайней мере… не будет его ненавидеть.
И потому она послушалась. Перестала двигаться, крепко обняла его и позволила ему просто держать её.
На его правом плече была маленькая ямочка у кости, а рядом — твёрдая грубая мозоль. Она узнала её: след многолетних упражнений со стрелами, от длинного лука и колчана за спиной. В памяти невольно всплыло: год назад, на Большом стрельбище Северного охотничьего парка, — как он скакал верхом, стремительный и властный, укрощая взглядом целое собрание военачальников и сановников.
Казалось, пока он существует, пока он здесь, — ни один человек на свете, ни одно событие не сможет затмить его блеск. И какая женщина устоит перед ним?
Её губы прижались к его плечу, кончик языка скользнул по мозоли.
Он тихо выдохнул, словно очнулся, руки снова напряглись, и, обхватив её, он перевернулся, укладывая её снова на себя. Одна рука легла на её спину, другая тихо принялась разминать её тело, и он спросил:
— Столько всего умеешь — кто тебя научил?
Голос — медленный, глубокий, обволакивающий — не обвинял, а скорее заигрывал.
Она прищурилась, в уголках губ мелькнула улыбка:
— Разве Ваше Высочество не знает, что я прочла великое множество книг?
Он отвёл прядь волос с её лица, чтобы видеть его, и тихо спросил:
— Даже те, что не предназначены для посторонних глаз?
Она кивнула, поджала губы и сказала:
— Разве Ваше Высочество не слышал о «Цзе ван янь»1, что в последние годы ходила по всей стране? Слог там поистине великолепный. Да и после того как я поступила на службу, я не раз слышала, что дочь достопочтенного Лю из Тайного архива весьма лестно отзывалась об этой книге.
Он приподнял бровь, задумался, и через мгновение произнёс:
— Я тоже её читал.
Шэнь Чжишу ещё в годы учёбы в Высшей школе имел обыкновение разыскивать подобные вещи — весенние альбомы2, непристойные книжицы, шёлковые мешочки с игривыми картинками и хитроумные предметы, — всё это он тайком приносил во дворец и показывал ему.
Узнав, что он тоже читал, она не удержалась, прикусила язык от смеха, приподняла лицо к его уху и прошептала:
— Я, знаете ли, когда была ещё в женской школе в Чунчжоу, читала вслух оттуда стихи перед всеми.
Он скосил на неё взгляд исподлобья.
Её лицо сияло, глаза блестели, как вода на солнце. Губы скользнули мимо его уха, и она тихо процитировала:
— «Один военачальник — с лысой головой, другой — с устами, что смотрят вверх; первый копьём своим разит в алое сердце, второй же мечом вбирает в себя пурпурный разум…»
Слова были грубо непристойными, но она произнесла их с той неповторимой смесью серьёзности и лукавства, так тихо, так обольстительно, что у него в груди шевельнулось нечто совсем иное.
Она продолжала:
— Тогда в школе все девушки тайком передавали эту книгу по рукам, выписывали стихи оттуда и шёпотом их обсуждали… — Увидев, что он слушает не шелохнувшись, она поцеловала его и с улыбкой добавила: — А я разбирала лучше всех.
Он не сдержал тихого, глухого смеха.
Он знал, что она дорожит своей службой и положением при дворе, но не ожидал, что и в подобных вещах она будет так явно собой довольна. Глядя на неё — на приподнятые уголки губ, на сияющий взгляд, — он почувствовал, как что-то поднимается в груди, точно волна.
Никогда прежде ни одна женщина не бывала с ним так открыта, без малейшего притворства. И ни одна не отдавалась ему так безраздельно, всем сердцем.
Улыбка расцвела на его лице, и он наконец засмеялся вслух.
Она смотрела на него. Увидела улыбку на его прекрасном лице и на миг оцепенела. Потом медленно подняла руку и провела пальцами по его бровям, его глазам, и пробормотала:
— Ваше Высочество…
Воспользовавшись моментом, он поцеловал её, большая ладонь мягко сжала её округлые ягодицы.
Она не противилась ни поцелуям, ни ласке, лишь немного погодя отвернула лицо, чтобы перевести дыхание. Потом снова посмотрела на него: улыбка в его глазах никуда не делась, и сердце у неё дрогнуло. Она тихо сказала:
— Когда Ваше Высочество улыбается — это так красиво.
Он снова приподнял уголки губ; смешинки то появлялись, то исчезали в складках у рта. Разноцветные глаза были полуприкрыты, в них стояла ленивая, влекущая нега. Рука скользила вверх по её телу, взяла её лицо в ладони, потом перебралась на плечи, и два пальца нежно сжали её сосок.
Она блаженно выдохнула, опустила голову и прижалась к его груди, одна нога обвила его талию.
— Ваше Высочество.
На его теле ещё виднелись следы от её ногтей — бледно-розовые отметины на крепкой смуглой коже, дразнящие, притягивающие взгляд.
Прежняя ярость куда-то ушла, и теперь его движения сделались совсем другими — неторопливыми, почти бережными, но насквозь пропитанными желанием, умело разжигающими огонь в её крови.
И всё же он только ласкал её, не двигаясь дальше, словно перед ней стоял совсем иной человек, не тот, что недавно рвал её платье и впивался зубами в её плоть.
Она слегка прикрыла глаза и поняла, что всё меньше понимает его.
Он всегда был немногословен и склонен к действию, а душа его была скрыта под таким множеством слоёв, что не разгадаешь. Она не впервые выводила его из себя, и если вся та недавняя необузданность была выплеском гнева, то откуда же сейчас эта нежность? Она отчётливо чувствовала, что желание в нём разгорелось ещё сильнее, и не могла понять, почему он останавливается.
— Мэн Тинхуэй, — вдруг произнёс он, сжимая её чуть крепче.
Она не открыла глаз, только тихо отозвалась:
— Ваше Высочество.
Он прижался губами к её лбу — тёплыми, живыми — и долго не отнимал их.
— Я добр к тебе, потому что сам того хочу.
- «Цзе ван янь» (且妄言 / Qiě wàng yán) — букв. «Слова, сказанные наугад» или «Пустые речи»; название вымышленного эротического литературного сочинения, пользовавшегося широкой популярностью в народе.
↩︎ - Весенние альбомы (春宫册子 / chūngōng cèzi) — букв. «альбомы весенних покоев»; иллюстрированные книги эротического содержания, распространённые в традиционном Китае; 春宫 (chūngōng), «весенние покои», — устойчивый эвфемизм для всего, связанного с любовными утехами.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
