На сердце у него слой за слоем нарастал лед. Вспомнился покойный отец-император… Хэ Си снова прикрыл глаза и скривил губы в усмешке. К чему ворошить былое?
Он не поступит так, как отец в те годы, и никогда не уподобится ему!
Вот только…
Лишь теперь он по-настоящему постиг, каково было тогда на душе у отца.
Хэ Си подошел к стене и поднял глаза на висевшую перед ним карту пяти государств. Протянув руку, он коснулся грубого, пропитанного воском пергамента. Длинные пальцы легли на пределы Еци и медленно двинулись на запад — каждая пядь этих земель досталась ему ценой неимоверных трудов и пролитой крови…
Их ни за что нельзя потерять, ни в коем случае нельзя уступить!
Но стоило подумать о ней…
Он резко вздернул брови и перевел взгляд выше: пальцы нащупали стык границ Еци с остальными тремя государствами. Накрыв этот клочок широкой ладонью, он одним жестом вобрал все три царства во владения Еци.
Сумей он подчинить эти три страны… пусть даже одну или две из них — и Тайшую уже ни за что не устоять против него!
Пальцы скользнули в земли Тайшуя и продолжили путь дальше на запад.
Если бы удалось поглотить Тайшуй, он получил бы её открыто, по праву победителя…
Рука внезапно сжалась; кулак тяжело вдавился в пергамент карты и замер.
Хэ Си опустил голову и холодно усмехнулся: откуда взяться такому легкому жребию!
Южное Ху, Северное Цзянь, Срединное Тяньвань — царства малые, но строптивые, надежно укрытые за неприступными природными преградами. Связанные узами давнего союза, они годами оставались неприкосновенны. Захочешь покорить одно — придется одновременно скрестить мечи с двумя другими. При нынешней мощи Еци это было чистым безумием.
К тому же…
Подними он войска против тех трех царств — разве Тайшуй станет безучастно смотреть со стороны?!
Эта женщина непременно пустит ему в спину подлую, безжалостную стрелу.
Он тяжело перевел дух, отнял руку, отступил на два шага и снова вгляделся в очертания границ.
Вот если бы заключить союз с теми тремя царствами и сперва сокрушить Тайшуй… тогда шансов на победу было бы несравненно больше…
Однако Еци годами враждовало со всеми соседями — с какой стати тем трем владыкам так легко ему поверить?
Да сделай он хоть десять тысяч шагов назад — даже если они скрепят союз клятвой, где гарантия, что в разгар похода не случится разлада? Тайшуй — слишком лакомый кусок; кто кому уступит при дележе добычи? Всё неминуемо выльется в резню между союзниками, а Тайшуй лишь пожнет плоды их распри, оставшись в выигрыше!
Хэ Си покачал головой, и тяжести на сердце лишь прибавилась. Равновесие сил в Поднебесной держалось десятилетиями, и перевернуть его в одночасье труднее, чем взойти на небеса.
Чтобы разрубить этот узел, оставалось только…
С губ его сорвался глухой смех: опять пустые дневные грезы!
В ту ночь он сам спросил её: думала ли она когда-нибудь объединить силы с могучим врагом?
Она усмехнулась и ответила тихо, обманчиво-мягко: «Не доверяю».
И он ведь тоже не доверял ей.
Память хранила каждое слово с пугающей ясностью — откуда же в нем сейчас снова родились эти вздорные надежды?
Заключи Еци и Тайшуй мирный союз — с тем грузом коварства и взаимной вражды, что копился между ними годами, они бы дни и ночи напролет тряслись от страха, что другая сторона внезапно нарушит клятву и вонзит нож в спину!
Он тотчас выкинул эту мысль из головы.
Хэ Си повернулся, собираясь уйти, но шаги его вновь замедлились.
Она издала высочайший указ: вернуть всех восемь тысяч мирных жителей Еци, которых Ди Фэн увлек в Тайшуй после битвы при Чжучжоу.
Впервые услышав об этом, он поразился.
Но сразу же принялся неотступно гадать: какой тайный замысел кроется за этим шагом?.. Он боялся, что она снова затевает какую-то хитрую игру.
Но какую игру она могла здесь вести?
Сколько дней он ломал над этим голову — и всё без толку.
…Временами в мыслях вспыхивала одна догадка, но она казалась слишком драгоценной и недосягаемой, словно далекая падающая звезда на краю небосвода: мелькнет — и растает без следа, о ней страшно было даже помыслить.
Хэ Си опустил глаза, помедлил мгновение и решительно зашагал вперед, покидая личные покои… Он не смел думать в эту сторону и боялся, что лишь тешит себя напрасными надеждами.
Вот только…
Сам он тратил столько душевных сил, выискивая способ покорить её страну и заполучить её саму… А о чем в глубине души думала она?
В зале Цзинхуань разливался тонкий цветочный аромат, слегка приглушавший привычный, въевшийся за дни болезни тяжелый запах лекарственных трав.
Миновало немало времени, и здоровье Ин Хуань мало-помалу пошло на лад: кашель сделался тише, на щеках проступил здоровый румянец, вернулись прежняя бодрость и сила духа.
Снадобья, которые готовил Нин Мо, походили на него самого — мягкие, бережные, без резкости и излишней тяжести. Заметив, что государыне стало лучше, он изменил рецепт, сделав упор на укрепляющие отвары, и велел принести в зал свежие цветы, утверждая, что благоухание исцеляет душевную смуту.
По залу он ступал неслышно, порой никто даже не замечал, в какой миг он переступал порог.
Ин Хуань знала, что он никогда не носил форменных чиновничьих сапог, да и повседневное платье служителей из Ведомства придворных лекарей надевал неохотно. Он всегда предпочитал просторные длинные одеяния с широкими рукавами. В них он свободно появлялся во внутренних покоях дворца, и в его сдержанности сквозила скрытая независимость, за которой изредка проглядывало глубокое, теплое участие.
Тонкие, безупречно сложенные пальцы — удлиненные и белые — протянули к ней серебряную чашу, наполненную отваром.
— Оставь, — обронила она, не отрывая взгляда от свитка.
Чаша с едва слышным звяканьем опустилась на императорский стол; лекарь, не произнося ни слова, собрался было откланяться и уйти.
Немногие дворцовые слуги, годами прислуживавшие Ин Хуань, прекрасно понимали, что среди всех мужчин при дворе лекарь Нин пользовался редкой благосклонностью правительницы. Поэтому, видя его немногословие и холодность, никто не смел упрекнуть его в непочтительности.
Ин Хуань краем глаза заметила, что он собирается уйти, и лишь тогда подняла голову, окликнув:
— Нин Мо.
Он остановился и обернулся к ней.
Она отложила свиток; в уголках её глаз виднелись тонкие красные прожилки усталости. Пристально вглядываясь в его лицо, государыня наконец негромко произнесла:
— Не обязательно каждый раз приносить лекарство самому.
Он смотрел на неё, по-прежнему храня молчание.
Ин Хуань чуть опустила ресницы и вновь взглянула на него:
— Затаил в сердце обиду на меня?
В глазах Нин Мо дрогнула рябь:
— Отчего государыня говорит подобные слова?
Ин Хуань потянулась к серебряной чаше и с легкой усмешкой заметила:
— По-твоему, я совсем ничего не знаю о тех сплетнях, что ходят в Ведомстве придворных лекарей?
Он сомкнул губы, не находя ответа.
Она выпила отвар до капли; на языке осталась едкая горечь, заставившая её поморщиться. Стоявшая рядом служанка тотчас поднесла чашу с чистой водой для полоскания. Лишь закончив с этим, государыня тихо добавила:
— Тебе пришлось нелегко.
Взгляд его потупился, и он поспешно склонил голову:
— Слова государыни смущают недостойного слугу.
Ин Хуань не видела выражения его лица, но прекрасно всё понимала.
Место придворного лекаря он заслужил истинным талантом и мастерством. Его заслуги были неоспоримы на все десять долей, однако завистники на девять с половиной частей втоптали их в грязь своими ядовитыми сплетнями. Разве могло у него быть спокойно на сердце?
Её слова о том, что ему пришлось нелегко, шли от самой души. Она знала, что он не примет этого сочувствия, сочтя его обычной уловкой господина, желающего привязать к себе слугу. И всё же, слыша этот подчеркнуто сухой, безупречно чиновничий ответ, она почувствовала глухую досаду.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
