Ин Хуань прерывисто перевела дух; тяжёлая одышка сдавила грудь. Собрав рассыпанный по столу чай в кулак, она сжала пальцы со всей силой, круша и растирая нежные листья.
Сухие крупицы посыпались сквозь пальцы, устилая её подол.
Чай с горы Мэндин был столь редок и драгоценен; преодолев тысячи ли невзгод, он попал в её руки, и она по наивности сочла, будто за этим стоит искреннее чувство.
В глазах защипало; серебряный флакон казался невыносимо чужим и оскорбительным. Горькая обида захлестнула всё её естество; схватив флакон со стола, она, не раздумывая, с яростью швырнула его прочь.
То была слепая вспышка гнева.
Но на кого она гневалась?
Злилась ли на собственную слабость и податливость чувств или на его бессердечие?
Злилась ли на то, что он, будучи чужд жалости, надел маску искренней привязанности, или на себя за то, что в её сердце посреди государственного долга проросла неуместная нежность?
Она гневалась на него за то, что с помощью этого мэндинского чая и четырёх иероглифов он заставил её поверить ему? Или на себя — за то, что, поддавшись взгляду его тёмных глаз и сладостным речам, поверила, будто два государства и впрямь могут жить в добром согласии?
Открыть пограничный торг — он дал согласие. Учредить в приграничных областях управления морской торговли — и на это он пошёл.
Ей казалось, что меж их царствами действительно воцарится мир, но стоило миру вокруг пошатнуться, как он изменил лицо.
Верить ему нельзя. С самого начала нельзя было верить.
Почему же тогда она не приказала воинам зарубить его на месте?!
Губы Ин Хуань тронула синева, ресницы затрепетали. Она смотрела, как серебряный флакон, откатившись к самым дверям, глухо ударился о деревянный косяк.
Звук вышел негромким, но отозвался в её груди глухим сокрушительным эхом.
Три иноземные армии замерли у границ, подобные голодным волкам, готовые в любой миг начать вторжение.
Мятежники на севере намертво сковали половину лучших сил империи. Будь у неё хоть три головы и шесть рук, сдержать эту лавину невозможно.
Тот недавний сон теперь казался пугающе вещим.
Яростный ветер, потоки дождя, холод, беспросветный мрак — и вокруг ни души, не на кого опереться, некому подать руку.
Слова матери звучали во тьме с неизбывной ясностью: «Престол предков не должен пасть… не должен пасть…»
Не должен пасть.
Сколько бы ненависти и муки ни клокотало в сердце, нужно было стиснуть зубы и выстоять: государство Тайшуй не погибнет в её руках!
Пламя настенных свечей позади колыхнулось от сквозняка, и лёгкая тень её стана на столешнице дрогнула следом.
В её высокой причёске чуть слышно качнулась серебряная подвеска в жемчужной шпильке.
Ин Хуань замерла; выражение её лица резко переменилось. Подняв руку, она быстрым движением вынула шпильку из волос.
Холодный металл обжёг ладонь, блеснув на свету чистым серебристым сиянием.
Сжимая шпильку в руке, она внезапно ощутила, как в голове прояснилось, а в мыслях сам собой родился неожиданный замысел.
Но взгляд её тут же вновь угас: неужели и впрямь не осталось иного выхода, неужели всё дошло до такой крайности?..
Сомнения разрывали душу — смириться с этим казалось невыносимо…
В створку дверей осторожно постучали:
— Государыня, генерал Ди прибыл по высочайшему повелению.
Ин Хуань сбросила наваждение:
— Впусти.
Служитель приоткрыл створки. Ди Фэн шагнул в покои широким шагом, но у самого порога на миг запнулся: опустив взгляд на серебряный флакон у косяка, он медленно поднял глаза на правительницу.
Ин Хуань опустила глаза:
— Подними и поднеси сюда.
Ди Фэн повиновался. Он нагнулся, поднял серебряный флакон, и его взгляд стремительно скользнул по четырём выбитым на нём иероглифам. Брови генерала приподнялись, на лице отразилось нескрываемое изумление; в этом оцепенении он даже забыл о придворном уставе и застыл как вкопанный. Лишь когда Ин Хуань впереди негромко кашлянула, он очнулся и поспешно опустился на одно колено:
— Молю государыню простить мою оплошность.
— Поднимись, — Ин Хуань встала из-за стола. — Войска Еци подошли к нашим восточным рубежам; ты уже видел донесение из Военного совета. Для защиты столицы осталось всего тридцать пять тысяч императорских воинов, из которых двадцать тысяч — всадники войска Фэншэн под твоим началом. Всё это время я удерживала их и не пускала в бой. Прежде ты в душе роптал на меня за то, что я не назначаю тебя главнокомандующим для похода. Взгляни на всё теперь: ты по-прежнему считаешь моё решение ошибкой?
Голос Ди Фэна звучал глухо:
— Государыня прозорлива. То была лишь моя недальновидность.
Ин Хуань взглянула на него. Заметив, что он держит голову опущенной, она спросила:
— И о чём же ты думаешь теперь?
— Слуга… — губы Ди Фэна шевельнулись, но он не стал продолжать. Рука, опущенная вдоль тела, невольно сжалась в кулак.
Ин Хуань слегка прищурилась:
— Дело дошло до такой крайности; незачем скрывать свои мысли передо мной. Говори прямо.
Ди Фэн поджал губы, лицо его выражало тревогу:
— Ни на северном, ни на южном, ни на центральном направлениях у нас нет верных надежд на победу, а ныне с востока нависло ещё и войско Еци. Положение на войне поистине бедственное. В моих мыслях нет ничего иного: я лишь жду повелений государыни и готов насмерть биться с врагом, принести жизнь на алтарь отечества и принять любой исход без капли сожаления.
Уголки губ Ин Хуань слегка приподнялись, в голосе зазвучала холодная насмешка:
— Бросить эти тридцать тысяч человек на верную гибель против превосходящего врага? Ты жаждешь посмертно получить титул У-гогуна1, но я пока не собираюсь одаривать тебя столь скорой честью!
Лицо Ди Фэна то краснело, то темнело от смущения:
— Я не в силах смотреть, как другие проливают кровь на передовой, пока сам укрываюсь в тиши столицы! Молю государыню дозволить мне повести воинов в бой! — Голос его звенел отчаянной решимостью и скрытой яростью.
Улыбка Ин Хуань угасла. Она долго хранила молчание, размышляя над его признанием… Положение на войне действительно было на краю гибели — коль скоро даже он признал это, значит, она ни в чём не ошиблась.
Если они хотят спасти Тайшуй, остаётся лишь…
Она приподняла брови и негромко произнесла:
— Я оставлю пятнадцать тысяч воинов для охраны столицы, а ты поведёшь двадцать тысяч всадников Фэншэн прямо на восточный рубеж.
Ди Фэн поднял глаза, нахмурившись:
— Встать против пятидесяти тысяч воинов Еци? — Если так, куда разумнее было бы отправить его в пределы Сюньсана, чтобы соединиться с войсками Гун Миндэ и попытаться сокрушить Южное Ху — там надежды на успех было бы куда больше.
Однако Ин Хуань покачала головой. Опустив взор, она протянула вперёд раскрытую ладонь и тихо сказала:
— Я посылаю тебя передать одну вещь.
Ди Фэн взглянул на предмет в её руке, замер в растерянности и не сдержал недоумения:
— Государыня?..
Она смотрела на него, и в её глазах свет сменялся тьмой, но больше она не произнесла ни слова.
Жемчужная шпилька в её ладони ловила свет настенных свечей и при каждом движении отзывалась холодными искрами.
Ди Фэн бережно принял её; металл ещё хранил тепло руки Ин Хуань:
— Какова же воля государыни?..
Ин Хуань отвернулась к окну, за которым сгущалась предутренняя мгла:
— Если он согласится отвести войска, ты повернёшь коней на север и ударишь по силам Южного Ху под Сюньсаном. А если не согласится… — Она запнулась, и во взгляде промелькнула редкая, щемящая мягкость: — Я сберегу для тебя посмертный титул У-гогуна.
Ди Фэн стиснул кулак. Тысячи слов всколыхнулись в его душе, но застряли комом в горле. В конце концов с губ сорвались лишь три слова:
— Слуга повинуется указу.
Ин Хуань вдруг вновь обернулась и посмотрела на него; в её глазах блеснули кроткие искры:
— Ди Фэн.
Он не мог отвести взгляда:
— Государыня…
Она внимательно оглядела его лицо и едва заметно улыбнулась:
— Никаких дел больше нет. Мне просто хотелось сказать твое имя ещё раз.
Рука его слегка вздрогнула — он порывался поднять её, но совладал с собой. Опустив глаза, он не посмел больше смотреть на неё:
— Тогда ваш слуга удаляется…
Ин Хуань провожала его взглядом до самых дверей и лишь перед тем, как створки сомкнулись, тихо спросила:
— Скажи, за десять лет ты хоть раз пожалел о своём выборе?
Но он уже не услышал её голоса, переступив порог и закрыв за собой двери.
Ин Хуань повернулась и медленно пошла вглубь пустого покоя; в уголках её глаз выступили слёзы.
Он наверняка ответил бы, что ни о чём не жалеет.
Но жалела она.
Знай она наперёд, чем всё обернётся сегодня, она ни за что не позволила бы ему провести рядом с ней столько долгих, пустых лет.
Она задолжала ему слишком много, пожалуй, за всю жизнь ей не расплатиться с этим долгом.
- У-гогун (武国公 / Wǔ guógōng) — высокий посмертный аристократический титул первого ранга «Военный государственный герцог», жалуемый монархом выдающимся военачальникам за исключительные ратные заслуги перед отечеством и героическую гибель на поле брани. У (武 / Wǔ): «Военный», «воинственный». Это не фамилия, а титульное имя, которое правитель даровал за выдающиеся военные заслуги перед государством.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
