Тот крошечный серебряный флакон всё ещё слабо поблёскивал; четыре вырезанных на нём иероглифа стоило увидеть лишь однажды, и забыть было уже невозможно.
Он заметил эту вещицу ещё в тот день, когда заваривал для неё чай, но никак не думал, что она станет постоянно прятать её под подушкой и спать на ней ночь за ночью.
«Радость, длиною в жизнь».
Кто во всей Поднебесной осмелился бы на подобную дерзость — так назвать её по имени, так начертать этот иероглиф!
При покойном государе этот покой звался Цзинлин, но, взойдя на трон, Ин Хуань заменила знак «лин» на «хуань», утверждая своё царственное величие над миром.
Зал Цзинхуань, покой Цзинхуань… Но кто в пределах царского города, кроме неё самой, дерзнул бы произнести вслух это слово?
Обычно евнухи и сановники опускали знак «хуань», почтительно именуя это место просто залом Цзин.
Высокая доска с надписью над входом тоже была начертана её собственной рукой, а затем вырезана мастерами — каждый штрих дышал гордой непреклонностью, не терпевшей возражений.
Однако почерк на серебряном флаконе явно принадлежал не ей.
И тот чай во флаконе в тот день…
Нин Мо крепко сдвинул брови, повернулся и отвесил Ин Хуань глубокий поклон:
— Покорный слуга удаляется.
Слушая, как затихают вдали его шаги, как со стуком закрываются двери покоя. и как за окном усиливается шум дождя, она постепенно застывала.
Серебряный флакон в руке становился всё горячее; её жгло изнутри и снаружи.
Неукротимый нрав и царская властность того человека, обнажённый клинок и чаша вина, долгий, неподвижный взгляд перед строем двух великих армий, жемчужная шпилька и пара расшитых туфель, тот глубокий, терзающий душу морок нежности…
Былое накатывало волна за волной, и сдержать этот поток было невозможно.
Открывала ли она глаза — видела его, закрывала ли глаза — перед ней снова стоял он.
Один серебряный флакон, четыре иероглифа… Ей хотелось выбросить его прочь, но стереть неизгладимый след из сердца было не под силу.
Где он сейчас, о чём думает, вспоминал ли о ней, придёт ли она ему на ум?
Знает ли он уже о её предстоящем браке? Встревожило ли это его душу, отозвалось ли болью в сердце?
Он похитил её покой и нанёс ей рану; и пусть даже он уступил бы ей десяток таких городов, как Чжучжоу, разве это смогло бы что-то исправить?
Властный и бесстрашный — найдётся ли на свете хоть что-то, способное вселить в него ужас и лишить уверенности?
Из донесений Военного совета она знала, что он ведёт войско прямо на Шоучжоу в Южном Ху.
Его замысел был ясен ей с одного взгляда.
Он жаждет скорой победы… Но к чему эта спешка? Разве его рана… сможет выдержать непрестанные дни и ночи стремительных переходов и яростных приступов?
Она умела просчитать всё наперёд, но его натуру так и не смогла разгадать до конца.
Впрочем, ей незачем тревожиться: он во всём привык быть победителем, так станет ли он пренебрегать собственной жизнью?
Ни телом, ни сердцем.
Он столь свиреп и неотвратим, что вряд ли способен по-настоящему пострадать.
Небо затянуло мглой, воздух был пропитан тяжёлой сыростью.
С наступлением осени листва ещё не увяла, земля под ногами не просыхала, а утренние капли росы щедро покрывали полотнища шатров — от этой промозглости, казалось, даже в душе готов был прорасти мох.
В Южном Ху всё было не так, как в Еци: чем дальше на север, тем сильнее становилась влажность. Во время похода, разбивая лагерь на ночь, уже нельзя было ставить обычные частоколы. Неподалёку от стен Шоучжоу протекала река Фэйшуй; воины Еци были непривычны к воде и с трудом переносили речную сырость. В войске росло глухое недовольство, и каждый уповал лишь на то, чтобы поскорее взять неприступный город.
Перед выступлением из Еци под началом Хэ Си было двадцать тысяч отборного войска. Перевалив через горы Циньшань, он один за другим взял ключевые оплоты — Сунчжоу, Бочжоу, Чэньчжоу, Сучжоу, Сюйчжоу и Цайчжоу. И хотя армиям Южного Ху было нанесено множество сокрушительных поражений, потери наступающих тоже оказались немалыми: к стенам Шоучжоу вышло лишь пятнадцать тысяч ратников. Из них десять тысяч император оставил под своим прямым командованием для непрерывного штурма мощных укреплений; три тысячи отдал генералу Люй Цзяню, отправив на север к Янчжоу, чтобы перерезать подкрепления из столицы Южного Ху; ещё две тысячи передал Чжу Сюну на равнине Люхэ, дабы прикрыть тылы и не допустить мятежей на покорённых южных землях.
Помимо десяти тысяч воинов под рукой, Хэ Си велел согнать из шести занятых областей более восьмидесяти тысяч местных силачей. Из бревен вязали плоты и возили тяжелые глыбы; установив камнемёты на бамбуковые плоты и плоскодонки, они день и ночь без передышки обстреливали каменными ядрами укрепления Шоучжоу прямо с вод реки Фэйшуй, поклявшись сокрушить воинский дух осаждённых и втоптать их стойкость в прах!
Грозная царская воля была непреклонна, штандарты с драконами реяли на ветру. Правитель лично вёл осаду, а его воинский приказ был твёрд, как железо:
«Пока Шоучжоу не падёт, армии Еци не отступать!»
С лета до осени, целый долгий месяц полки Еци держали осаду и били идущие на выручку подкрепления. В городе давно иссякло зерно, но воины Южного Ху всё ещё стояли насмерть…
Среди ратников Еци зарождалось брожение. С шестого месяца, когда войско выступило в поход на земли Тайшуя, минуло уже полных четыре месяца. Воины извелись от неопределённости, да и сам Хэ Си всё чаще тревожился о государственных делах в столице Еци.
И хотя в Яньпине оставались старые канцлеры, державшие совет, все важнейшие повеления и указы в Еци испокон веков исходили лишь от самого императора. Находясь на передовой, он ежедневно получал срочные курьерские донесения из Яньпина.
Он рассчитал каждый шаг, он лелеял великие замыслы — и никак не предполагал, что один-единственный Шоучжоу свяжет его руки на столь долгий срок!
Десятитысячное войско стояло лагерем под стенами: ни на шаг не продвинуться вперёд, ни отступить назад — в жизни ему ещё не доводилось вести столь изнурительной и досадной осады!
Днями напролёт на реке грохотали орудия, ночами в шатре не смыкались глаза; в этой гиблой глуши, где от каждого взмаха рукава ткань промокала от речного тумана, его гнев разгорался день ото дня.
И всё из-за этой женщины…
Всё только по её милости!
Он всегда гордился своим хладнокровием и ледяным рассудком; за десять лет на троне он ни разу не совершил ошибки в великих делах войны и управления!
И надо же было её единственному брачному указу в одно мгновение лишить его разума, заставить отбросить выверенный план, бросить всё и ринуться на север к Шоучжоу, чтобы теперь оказаться запертым в этой гиблой топи!
Да ещё и обречь на эти муки десятки тысяч воинов Еци!
Невыносимо! Поистине ненавистно!
Он искренне верил, что никогда не уподобится покойному родителю, не позволит чувствам затуманить взор и не променяет судьбу страны на одну женщину. Но чем он сам теперь лучше?!
Он нанёс ей удар — она ответила беспощадной местью; он протянул ей руку помощи — она в ответ ранила его в самое сердце!
В подлунном мире не нашлось бы более горькой насмешки!
Он думал, что, подчинив её тело, сумеет завладеть и её душой…
Кто же знал, сколь сокрушительно он заблуждался!
Одиннадцать лет он считал, что знает женщин вдоль и поперёк; он познал множество красавиц Поднебесной и лишь её одну так и не сумел прочесть!
Небо хмурилось, в шатре царил полумрак.
Светильники не зажигали, лишь высоко подобрали наружный полог, чтобы впустить внутрь немного дневного света.
Командиры, не в силах выносить духоты и сырости шатра, безмолвно дожидались снаружи.
Перед походным столом стояло кресло, но государь не садился, он застыл возле стола прямой и неподвижный, словно изваяние.
Два свитка донесений были так сильно стиснуты в его кулаке, что бумага казалась обжигающе горячей.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
