Ляо Цзюнь и двое других высших сановников Секретариата прочли государственную грамоту и нахмурились. Вновь воздев свиток обеими руками и возвращая его к подножию трона, они пролепетали:
— Государыня… — но так и не нашли, что прибавить.
Весь зал оцепенел от потрясения: кто в эту минуту мог совладать с мыслями и рассудить происходящее здраво?!
Гу Цинь отвел взгляд от портьер и посмотрел на Ин Хуань, тщетно пытаясь разгадать выражение её лица. Выждав краткое мгновение, он произнес:
— Дабы укрепить союз и вечную дружбу меж нашими царствами, молим государыню дать высочайшее согласие.
Ин Хуань чуть приподняла подбородок; её лицо оставалось мертвенно-бледным, и лишь алая точка губ пугала своей неподвижной яркостью. Она не проронила ни слова.
Гу Цинь сделал два шага в сторону и достал один из предметов, принесенных гвардейцами среди прочих посольских даров.
Эта шкатулка разительно выделялась на фоне остальных подношений: черное лакированное дерево снаружи было обтянуто иноземным шелком с золотым шитьем; по молочно-белому полю вился пышный багряный узор из пионов, пламеневших ало, точно свежая кровь.
Передав шкатулку главе дворцовых евнухов, посол поднял глаза на Ин Хуань и громко произнес:
— Эту вещь наш государь повелел изготовить собственноручно — единственно для государыни Тайшуй.
Главный евнух бережно понес шкатулку вверх по ступеням. Ин Хуань опустила взгляд и приняла её в ладони; шелковистая прохлада ткани скользнула по пальцам, но отозвалась внутри внезапной мучительной судорогой, заставившей сердце забиться тяжело и тревожно.
Сдернув алую шелковую ленту с замка, она откинула крышку, и стоило ей заглянуть внутрь, как руки её невольно задрожали.
Шкатулка в ладонях становилась невыносимо горячей, будто раскаленный уголь. Рисунок на шелке пылал кровью, внутри лежало то, что было запятнано кровью, и к её собственному лицу прилила горячая, жгучая волна.
Шелковая простыня. Аккуратно и ровно сложенная на дне шкатулки, она хранила на себе следы крови — побуревшие, высохшие, тусклые пятна, которые резали взор острее обнаженного лезвия.
Боль. Боль. Нестерпимая, разрывающая боль.
Боль той ночи, горечь последующих дней, мука нынешнего мига — накатывая волна за волной, они в одночасье сковали её тело, не давая вздохнуть.
Он… посмел прислать это, чтобы втоптать её в грязь?!
В уголках глаз заблестели непрошеные слёзы. Мысли оборвались; руки её обессилели, и шкатулка со стуком опустилась на письменный стол.
Ин Хуань резко отвернулась и бросила застывшему евнуху:
— Приготовь тушь.
Повинуясь приказу, слуга подал кисть и алую киноварь — перед глазами всё поплыло кровавым маревом.
Она вновь расправила государственную грамоту Еци, подхватила кисть, щедро обмакнула её в киноварь и единым, стремительным росчерком начертала внизу свитка четыре огромных багряных иероглифа — прямо поверх витиеватых строк древнего уставного письма, прямо поперек высочайшей печати.
Будто кровь коснулась туши, багрянец слился с чернотой, стирая между ними грань.
Захлопнув свиток и сдвинув шкатулку на самый край стола, она обратилась к Гу Циню пугающе хриплым, сорванным голосом:
— Я согласна.
На исходе года стояли лютые холода.
В императорском дворце Яньпин еще не сошел первый снег; куда ни брось взгляд — расстилалась бескрайняя белая целина. Цветы давно увяли, и лишь вековые сосны гордо высились на морозе.
В восточном теплом покое зала Безмятежности — Цзянин — теплился едва уловимый уют. По углам курились четыре трехногие бронзовые жаровни-курильницы с позолотой, разливая по покоям волны мягкого тепла, напоенного благовониями.
На императорском столе лежала раскрытая черная лакированная шкатулка с золотым узором; извлеченная грамота была расправлена на столешнице. На складках свитка густо теснились тонкие знаки устава, однако стоило взглянуть на него — и он не видел ничего, кроме четырех алых иероглифов.
Кисть вдавливали в бумагу с такой яростной силой, будто желали пробить свиток насквозь.
Четыре темно-красных знака дышали непокорством и необузданной дерзостью; они расплывались, словно лужа крови на зимнем насте, источая лютый холод и невыносимую боль, что медленно затапливала сердце.
Опершись на спинку кресла, Хэ Си не отрывал взгляда от свитка. Он протянул руку, коснулся его кончиками пальцев и принялся медленно, поглаживать эти четыре иероглифа — снова и снова, едва не стирая плотную бумагу до дыр.
Широкие рукава из узорного шелка хранили тепло жаровни, но ладони его оставались ледяными.
Он прикрыл глаза. Черты его лица заострились, сделавшись жесткими и мрачными; наконец он убрал руку со свитка и неподвижно сжал кулаки на краю стола.
Он направил посольство в Тайшуй, вручил ей в руки торжественную государственную грамоту, а она посмела дерзко взмахнуть кистью, перечеркнуть слова высочайшего послания алой киноварью и отослать шкатулку обратно!
Неслыханная, чудовищная дерзость; оскорбление, равного которому не знала история!
Но под этим небом, кроме неё, никто и никогда не осмелился бы обойтись с ним подобным образом.
На углу стола, в фарфоровой полоскательнице для кистей с резным венчиком и узором из драконов и фениксов, колыхалась прозрачная вода. В ней все еще расходились черные тушевые разводы, медленно таящие в глубине и делавшие алые письмена на свитке еще более нестерпимыми для глаз.
«Безмерно рада»1.
Она приняла сватовство Еци. И написала: «Безмерно рада».
Но почему же тогда его сердце словно резали тонким лезвием на куски, заставляя кровоточить каждую рану?!
Всего четыре знака — вот и всё, что она сочла нужным сказать ему.
Он поднял тяжелый взгляд, вновь посмотрел на бумагу, и багрянец иероглифов показался ему еще более густым и зловещим. Уголок глаза судорожно дернулся; костяшки пальцев побелели от напряжения.
Он и помыслить не мог, что на свете найдется человек, дерзнувший предстать перед его взором с подобными словами; не мог представить, что за простым словом «радость» способна скрываться такая бездна ядовитой издевки.
«Безмерно рада»… Безмерно рада!..
Алые знаки отразились в его зрачках и вмиг обратились в бешеное пламя, затопившее янтарно-карие глаза яростной кровью.
Резким, яростным взмахом руки он смахнул со стола драгоценную чашу. Изысканный императорский фарфор с грохотом разлетелся о каменный пол; тела двенадцати горделивых пятипалых драконов раскололись вдребезги.
Вода, смешанная с тушью, хлынула по полу; ударившись о порог, она растеклась по сторонам.
Услышав шум, дежурный распорядитель робко приоткрыл дверь и шагнул в покой. Увидев государя, пылавшего неукротимым гневом, он в страхе замер и лишь мгновение спустя выдавил:
— Заместитель главы Палаты проверки указов господин Сун ожидает приема уже долгое время…
Хэ Си с усилием подавил бушевавший в груди пожар и холодно бросил вниз:
— Впустить.
Он больше не мог видеть лежащую на столе грамоту. Небрежным движением пальцев он захлопнул свиток; руки стыли всё сильнее, а сердце сковывал колючий, леденящий мороз, пробирающий до костей.
Сун Мучжи, переступая порог зала, ступил сапогом в невысохшую лужу, поскользнулся и едва не упал. В суматохе кипа докладов и свитков в его руках рассыпалась по полу. С трудом удержав равновесие, сановник поспешил пасть на колени:
— Государь, пощадите недостойного слугу за…
Хэ Си окинул взглядом рассыпанные бумаги, слегка нахмурился и резко оборвал его:
— Был во дворце Чанчунь?
Сун Мучжи понял, что государь сразу разгадал причину его замешательства, и не стал лукавить. Склонив голову, он ответил:
— Вдовствующая императрица призвала недостойного подданного, чтобы обсудить церемониал наречения императрицы для государя. Вдовствующая императрица изволила заметить, что если оглянуться на установления прежних династий, для сего случая нет прямых образцов…
Хэ Си сцепил пальцы на коленях и бесстрастно уставился на чиновника, не проронив ни звука.
Сун Мучжи почувствовал, как по спине пробежал ледяной сквозняк, а на лбу выступила испарина. Он поспешно опустил голову еще ниже и продолжил:
— Вдовствующая императрица соизволила напомнить, что во второй год эры Цзяньлун, когда покойный государь Чжэнь-цзун провозгласил супругу Дэ-фэй императрицей, многие положенные обряды были опущены. А при государе Жэнь-цзуне указ о наречении императрицы вовсе не оглашался перед внешним двором: ученым мужам лишь велели начертать черновик указа и передать его в Секретариат, посему и впредь обряды наречения вершились по упрощенному обычаю. Ныне же, коль скоро государь берет в супруги деву из правящего дома Тайшуй, Вдовствующая императрица желает повелеть церемониймейстерам Палаты императорских жертвоприношений изучить установления Шести брачных обрядов, свериться с установлениями и канонами прежних династий и составить полный, подобающий чин…
Хэ Си опустил глаза, и на губах его заиграла ледяная, презрительная усмешка.
Возродить Шесть обрядов? Устроить пышную церемонию наречения государыни?
Он берет в жены женщину, но в его сердце царит совсем другая! К чему теперь ворошить Шесть обрядов и ради кого затевать это пышное лицедейство?!
Сун Мучжи тем временем продолжал:
— Вдовствующая императрица намерена назначить одного из высших сановников Совета исполняющим обязанности верховного главнокомандующего в качестве главного церемониального посла, а придворного сановника или главу Палаты императорского рода — исполняющим обязанности главы Палаты императорского рода в качестве его заместителя.
- «Безмерно рада» (喜之不尽 / xǐ zhī bù jìn) — в тексте содержится горькая и жестокая игра слов и ребус: иероглиф «Си» (喜), означающий «радость/ликование/свадебное торжество», одновременно является личным именем императора Хэ Си (贺喜). Фраза Ин Хуань звучит для него как ядовитая издевка: «Ликованию нет конца» и одновременно «Хэ Си мне не исчерпать / с Хэ Си не покончено».
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
