С той поры она перестала быть прежней: в сердце грозной правительницы, некогда столь беспощадной к мужчинам, теперь безраздельно царил лишь один человек.
Той ночью в Лянчэне Шэнь Учэнь притворился незрячим ради блага государства. После возвращения в столицу он понукал ее скорым замужеством — тоже ради блага государства. Но теперь, услышав о ее намерении лично сопровождать Кансянь-цзюньчжу, он готов был сорвать голос в запретах вовсе не ради государственных дел.
Он не мог вынести мысли о том, что пока Ди Фэн вдали от дома проливает кровь на страже ее рубежей, она накануне собственного брака рвется навстречу тому мужчине.
Высочайший указ о свадьбе уже объявлен, оба прекрасно знают, что им никогда не суждено быть вместе, и все же очертя голову совершать подобное безумие… Это было совсем не в ее духе. Но министр никак не мог взять в толк: почему именно на сей раз она оказалась не в силах стерпеть?
Ну увидит она его еще раз, позволит себе мимолетное своеволие… И что дальше?
Шэнь Учэнь пристально посмотрел на нее:
— Я молю государыню взвесить все еще раз. Император Еци пожелал лично встретить невесту, но какие тайные помыслы кроются за этим — нам неизветно. К тому же Еци назначил срок на вторую луну, в канун вашей собственной свадьбы. Случись хоть малейшая оплошность — как государыня предстанет перед взором народа и на какое унижение обречет Смотрителя Нина?
Услышав это, Ин Хуань схватила со стола фарфоровую чашу для мытья кистей и с яростной силой швырнула ее на пол:
— Не смей поминать Нин Мо! Какое отношение он имеет к этому делу?!
Шэнь Учэнь не успел отступить; острые осколки фарфора осыпали полы его халата. Он поднял тяжелый, глубокий взгляд:
— Отчего государыня сегодня в таком неистовом гневе?
Рука Ин Хуань, опиравшаяся о край стола, мелко подрагивала. Она долго хранила молчание.
Ее сегодняшняя вспышка и впрямь не подобала мудрой властительнице, напрочь перечеркнув славу о благородстве и сдержанности, которую она стяжала за одиннадцать лет правления.
Но она просто не могла слышать эти нескончаемые нравоучения. Стоило лишь вспомнить о человеке, находившемся за тысячи ли отсюда, как в груди поднималась мутная волна противоречивых чувств, не давая вздохнуть.
Прежде долгими ночами при свете дворцовых светильников она лично листала пухлые свитки родословных правящего рода. Она собственными руками среди множества знатных дев выбрала для него будущую императрицу.
Она убеждала себя, будто ей нет дела до его трона; внушала себе, будто ей безразличны те неистовые клятвы, прозвучавшие в полумраке той ночи.
Но когда он заявил, что берет жену, что берет в супруги деву из правящего дома Тайшуя, что отменяет посольство и выедет встречать ее лично, что требует от государыни Тайшуя самолично возглавить свадебный поезд ради доказательства искренности…
Гнев затопил душу, а боль стала невыносимой!
Она всегда знала, насколько он беспощаден и жесток; всегда знала, что его сердцу нельзя доверять… Но какой прок в этом знании?!
Там, где суждено быть ране, плоть рассечена; там, где суждено страдать, боль терзает без пощады.
Все лишь потому, что чувства расцвели тогда, когда им не следовало зарождаться; потому, что сердце дерзнуло мечтать о том, о чем мечтать не имело права.
Винить оставалось лишь самое себя, корить — только себя саму. Зачем же срывать эту ярость на Шэнь Учэне?
Рука Ин Хуань на столе перестала дрожать. Она повернулась к министру, и бушевавший на ее лице гнев заметно утих:
— Когда Кансянь-цзюньчжу прибудет в столицу?
Заметив, что голос государыни смягчился, Шэнь Учэнь не стал ворошить прежний спор и сдержанно ответил:
— Потребуется еще десять дней.
Ин Хуань подошла к кушетке, тяжело оперлась о мягкие подушки и вновь взглянула на него:
— Я намерена даровать ей титул Кансянь-гунчжу1.
Шэнь Учэнь нахмурился:
— Для подобного нет прецедентов в истории. Это нарушает установленные правила.
Ин Лицинь, носившая титул Кансянь-цзюньчжу, была третьей дочерью покойного Сюань-гогуна2 и внучкой Хуай-вана — единоутробного брата государя Гао-цзуна. Изначально ей был пожалован лишь титул Кансянь-сяньчжу3. Однако Сюань-гогун рано ушел из жизни, и прежний государь из глубокого сострадания к сироте возвысил ее статус до цзюньчжу. С малых лет мать увезла ее из столицы, и выросла она в Наньду. Нрав Лицинь отличался кротостью, мягкостью и покладистостью, но в ней с юных лет чувствовалось врожденное благородство и величие правящего дома.
Когда Ин Хуань выбрала ее, ни один сановник при дворе не посмел возразить: среди всех благородных дев рода Ин не нашлось бы никого более знатного по крови. К тому же и Хуай-ван, и Сюань-гогун давно покоились в могиле, так что даже обретя великую власть в Еци, эта девушка никогда не смогла бы создать трудностей для Тайшуя.
Однако в свое время прежний государь, даровав дочери гуна титул цзюньчжу, уже проявил невиданную милость вопреки строгому канону. Если же теперь Ин Хуань наречет ее гунчжу — дочерью государя, это станет прямым нарушением родовых законов династии.
Услышав возражение министра, Ин Хуань ничуть не удивилась, казалось, она наперед знала его ответ. Не выказывая нетерпения, она спокойно сидела на кушетке, долго разглядывая собеседника, и лишь затем обронила:
— Если не наречь ее гунчжу, как сможет она соответствовать статусу этого человека?
Тот мужчина взошел на трон в юных годах. Подобные ему гении полководческого и государственного дара загораются на небосклоне редко, словно утренние звезды. Одиннадцать лет он железной рукой правил своей страной, подчинив своей воле Поднебесную. Любая женщина мира сочла бы за счастье склониться перед ним; бесчисленные взоры с жадностью высматривали пустующее место императрицы возле него, и удержаться на этой высоте будет неимоверно тяжело.
Не обладай она непререкаемым величием, разве будет она достойной стоять с ним рядом?
Раз уж Ин Хуань решилась выбрать для него спутницу жизни, какое ей дело до того, отвечает ли титул гунчжу пыльным предписаниям предков?
Она хотела отправить к нему женщину благородную телом и душой — ту, что сможет на долгие годы встать с ним плечом к плечу и вкусить все плоды императорской любви и почета.
Ради царства Тайшуй. Но еще больше — ради успокоения собственной тайной боли.
Раз уж ей самой не суждено занять трон императрицы в зале Сюаньчэнь дворца Яньпин, к чему малодушно жалеть это место для другой?
Она не станет скупиться. Напротив, вложит все силы, сделает все своими руками, возведет эту девушку на вершину почета и осыплет ее невиданной роскошью, лишь бы та оказалась ровней ему.
Звон клинков стихает, взаимная ненависть медленно оседает пеплом. Одинадцатилетней вражде двух царств суждено завершиться бесповоротным разрывом.
Вот только она и подумать не могла, что опустить карающий клинок и отсечь эту нить придется ей самой.
Острие не ведает жалости. Коль скоро ненависть погребена, а меж государствами воцарился мир — смогут ли они отныне разойтись навсегда, оставив между собой лишь расчеты двух правителей?
Пролитую воду не собрать обратно, указ государя нельзя взять назад. Она желала лишь одного: перед тем как захлопнется эта дверь, взглянуть на него еще один, последний раз.
Раз уж она написала в грамоте «безмерно рада», значит, ни одна слезинка не смеет сорваться с ее ресниц.
С того самого дня, когда ее кисть начертала эти знаки на шелке в зале Цяньюань, как бы нестерпимо ни ныло сердце, она не проронила ни слезинки.
Но сегодня, слушая непреклонные увещевания Шэнь Учэня, она вдруг почувствовала, как глаза обожгло слезами. Накопившуюся горечь и муку нельзя было тревожить посторонним прикосновением: ярость мгновенно перекинулась на близкого человека, а сама она даже не успела этого осознать.
Лишь теперь она поняла, что раскаяние не утихает, а ненависть не оборвать — все это было лишь слепым самообманом.
Как могла она быть… «безмерно рада»?
Она знала, что до последнего вздоха ей не забыть ни ту ночь, ни того человека. Если бы память могла заменить тепло живого присутствия, отчего же тогда ничто не способно вытравить из души эту безумную жажду увидеть его еще раз?
Еще один взгляд. Всего один-единственный взгляд — и после она больше никогда не вспомнит о нем и не позволит сердцу сжиматься от боли.
Всю жизнь неся на плечах непосильное бремя властительницы, она молила судьбу лишь об одном: позволить ей проявить своеволие всего один раз.
…Только этот единственный раз.
Шэнь Учэнь молча стоял рядом. Разве мог он не постичь сокрытый смысл ее слов? Вот только…
Тот мужчина нес в себе столь подавляющее, сокрушительное величие — разве способна какая-то фальшивая гунчжу стать ему достойной парой?!
Но раз уж Ин Хуань вынесла свое решение, министр не стал упорствовать дальше. Склонив голову, он произнес:
— Если это одобрит Секретариат и Палата проверки указов, у меня не найдется возражений.
- Кансянь-гунчжу (公主 / gōngzhǔ) — высший женский аристократический титул, принадлежавший исключительно родным дочерям правящего императора/правителя. Присвоение этого статуса родственнице из боковой ветви клана считалось чрезвычайной государственной мерой, нарушающей династический устав, и требовало формального удочерения правящим монархом.
↩︎ - Сюань-гогун (宣国公 / Xuānguógōng) — высший аристократический титул знати (гогун — «государственный герцог»), стоявший ступенью ниже титула ван.
↩︎ - Кансянь-сяньчжу (康宪县主 / Kāngxiàn xiànzhǔ) — титул сяньчжу стоял на ранг ниже цзюньчжу; полагался по рождению дочерям сановников ранга гогун или внучкам ванов. Прежний государь Тайшуя нарушил обычный порядок, пожаловав сироте более высокий титул цзюньчжу.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
