Солнце клонилось к закату, сумерки сгущались. Алые облака, подобные клочьям ваты, проносились по тусклому небосводу, рассекая небо кровавым разрезом и окрашивая в багрянец облачные крылья. Одинокий истекающий кровью дикий гусь кружил над истерзанной землей, печально и безмолвно взирая на готовящиеся пасть зубчатые стены Пуяна.
Знаменитый город подвергся разорению, небо и земля погрузились в безмолвие.
Под городскими воротами Пуяна теснилась толпа беженцев. С выражением ужаса и в отчаянном молчании люди стекались в серый муравьиный поток, устремляясь сквозь сумерки к бескрайним пустошам. Даже те, кто уводили семьи, неся детей и ведя за руки жен, с бесконечным гневом и тревогой на лицах, не смели вздохнуть во весь голос, словно боясь навлечь на себя топот и резню сотен тысяч всадников могучей железной конницы Цинь.
Приближалась великая беда, человеческая жизнь подобна муравьиной1.
— Кто сказал, что простому люду в смутные времена тяжелее всего? По крайней мере, у них есть возможность бежать. Хм, как по мне, так это во сто крат лучше, чем нам, мелким сошкам, дожидаться здесь смерти! — прислонившись к углу стены и поглядывая на поток беженцев, солдат-стражник насмешливо кивнул в сторону своего товарища.
Над его утомленным лицом, прямо посреди надвратной арки, виднелись высеченные иероглифы «Пуян» — древние и познавшие немало невзгод.
Другой солдат придвинулся и зашептал:
— Слышал, в этот раз Цинь прислала великого цзянцзюня Мэн Ао. Говорят, он не знает поражений и невероятно жесток. Он уже захватил тринадцать городов Хань и двадцать городов Вэй. Если наш Пуян попадет в его руки, боюсь, нам не сдобровать!
Первый солдат вздохнул:
— Эх, кто бы из Цинь ни пришел, нам всё равно несладко придется! Говорят, даже ван бежал в Еван!
Второй изумился:
— Правда? Даже ван покинул Пуян? Тогда зачем мы всё еще здесь?
— Конечно, нужно его защищать! — внезапно появился человек, видом похожий на командира. С лицом холодным, как иней, он уставился на двух солдат и произнес чеканно, каждое слово веско и твердо: — Пусть ван уехал, но у нас всё еще есть Гунсунь-сяньшэн!
«Гунсунь-сяньшэн», о котором он говорил, был военным командующим Пуяна — Гунсунь Юем. Он происходил из знатного рода царства Вэй и был прямым учеником прославленного мастера стратегии Гуй Гуцзы. Он не только в совершенстве владел тактикой, но и обладал выдающимся мастерством в фехтовании, считаясь одним из лучших мастеров меча того времени. Когда войска Цинь напали на Вэй, он был одним из немногих военачальников, решивших сражаться до конца. Поэтому, прежде чем правитель Вэй укрылся в Еване, он доверил ему важную задачу по обороне столицы. В этот миг он был последней надеждой для всех воинов и народа Вэй, не желавших склоняться перед мощью Цинь.
Пока воины на стене хранили молчание, у ворот в тесноте бегущей толпы началось волнение. Издалека, грохоча колесами, неслась повозка. Она врезалась в охваченную паникой толпу. Возница гнал лошадей как безумный, раз за разом опуская плеть на спины рвущихся вперед скакунов. Люди, подобно приливной волне, расступались в стороны. В тот момент, когда повозка уже была готова проскочить узкие ворота, из толпы выбежал ребенок трех-четырех лет. С плодом во рту, вырвав руку из хватки матери, он, пошатываясь, бросился навстречу летящей на него повозке, словно желая погладить вздыбленную гриву. Возница не видел маленькую фигурку, а мчащиеся во весь опор кони не могли затормозить. Высоко вскинутые копыта вот-вот готовы были обрушиться на хрупкое тело ребенка. Все замерли, затаив дыхание и в ужасе ожидая этой неминуемой жуткой картины.
Ребенок в страхе широко раскрыл рот в тени огромных копыт, и плод выкатился на землю. Кричащая толпа мгновенно смолкла, лишь пронзительный вопль матери разорвал небеса. Кровавое закатное солнце в этот миг внезапно скрылось, и земля погрузилась в полумрак.
Внезапно человеческая тень молнией мелькнула посреди улицы. Одной рукой человек ловко отвел в сторону опускающиеся копыта, а другой подхватил оцепеневшего от ужаса ребенка. Прежде чем люди успели вскрикнуть, он уже вернулся в угол улицы. Это был юноша в синих одеждах. Он стоял гордо, словно и не двигался вовсе, но на руках у него был ребенок. Несшаяся повозка в то же мгновение, споткнувшись и проехав несколько шагов, в итоге все же укатила прочь, пошатываясь.
Стражники у ворот стояли, разинув рты. Юноша опустил ребенка на землю, и тот бросился к обезумевшей от радости матери. Только сейчас люди смогли разглядеть спасителя: на вид ему было не больше семнадцати-восемнадцати лет, на голове была доули2, одет он был в простую холщовую одежду. В толпе он ничем не выделялся, выглядя как обычный крестьянский парень из беженцев. Однако в сумерках можно было заметить его густые брови, подобные мечам3, худощавое лицо и короткие черные усики над губой, придававшие его облику поразительное величие.
Успокоив рассыпавшуюся в благодарностях мать, юноша обернулся и тихо прошептал:
— Идем.
— Угу, — послышался негромкий ответ, и из-за спины юноши показалась еще одна доули, под которой скрывалось совсем юное лицо. Только теперь все заметили, что за юношей следовала девушка, одетая так же просто. На вид ей было около четырнадцати-пятнадцати лет, черты лица ее были тонкими, а фигура — изящной. Несмотря на холщовые одежды и бамбуковую шляпу, было трудно скрыть ее красоту, подобную цветку под луной. Но еще более редким было ее спокойное и благородное поведение. Стоя рядом с юношей, они казались парой, подобной совершенной яшме4, и люди невольно залюбовались ими, на мгновение забыв о тяготах бегства. Под восхищенными взглядами толпы юноша двинулся к выходу из города, а девушка шла следом, придерживая край его одежды.
Отойдя от Пуяна примерно на ли, оба они одновременно обернулись, чтобы взглянуть на далекие городские стены. В туманной ночной мгле над Пуяном развевались знамена, и город был окутан атмосферой смертельной тревоги. Девушка вдруг тихо спросила:
— Интересно, как там дедушка? Как бы я хотела, чтобы он пошел с нами в царство Ци…
Юноша промолчал, медленно повернув голову на запад, где небо сливалось с чернотой. Его ясные глаза отражали темный небосвод, пока он всматривался в бескрайнюю пустошь.
Вместе с потоком беженцев они медленно двигались на восток — по дороге, ведущей в царство Ци.
- Человеческая жизнь подобна муравьиной (人命如蚁, rén mìng rú yǐ) — идиома, означающая ничтожность и хрупкость человеческой жизни в периоды войн и бедствий. ↩︎
- Доули – это традиционная азиатская коническая шляпа, которая используется для защиты от солнца и дождя при полевых работах. В Китае её также называют лимао (笠帽) или чжули (竹笠, бамбуковая шляпа). ↩︎
- Брови, подобные мечам (剑眉, jiàn méi) — густые, прямые брови, сужающиеся к вискам, которые в китайской традиции считаются признаком героического характера и мужества. ↩︎
- Пара, подобная совершенной яшме (璧人, bì rén) — метафора для исключительно красивой и гармоничной пары. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
