До истечения оговоренного срока оставалось всего семь дней. В городе Гуйлин и за его пределами армии Ци и Цинь суетились, точно муравьи, не зная ни минуты покоя. Воины Лу Чжэньлана были разделены на три смены, сменявших друг друга по сигналу барабана. Теперь же грохот барабанов, бушующий и неистовый, казалось, не смолкал вовсе. Бай Цяньхун, стремясь к скорой победе, вела оставшиеся пятьдесят тысяч воинов Цинь на штурм, не считаясь с временем суток. Без всяких хитростей, используя лишь осадные лестницы, камнеметы, тугие луки и мощные арбалеты в руках свирепых пехотинцев Цинь, они волна за волной теснили защитников под стенами Гуйлина. У циньцев было численное превосходство, и они могли позволить себе отдых, но воины и жители Гуйлина не имели ни секунды передышки. После трех дней и ночей непрерывных сражений циньская армия дважды прорывалась к воротам, тараня их огромными бревнами, окованными медью. Хотя ворота устояли, положение города было опасным, точно груда яиц1, и вряд ли они выдержали бы еще один удар. К закату третьего дня число раненых и убитых в Гуйлине стало неисчислимым. Солдаты изнемогали, народ стенал, но натиск циньцев снаружи не ослабевал. Герои сражались, обливаясь кровью, не смыкая глаз по нескольку дней, и, кроме тяжелого хриплого дыхания, у них не оставалось сил ни на единое слово. Среди жителей Ци ползли смутные толки, людские сердца трепетали от страха. Поговаривали, что Гуйлин не продержится и до рассвета.
Глубокой ночью у нескольких жилых домов неподалеку от навесов с едой вповалку спали сотни дицзы школы конфуцианства. Несколько дней назад старец Дуаньму Цзиндэ, глава школы, покинул западную управу и перебрался сюда, чтобы удобнее было оборонять город. Этим дицзы лишь с огромным трудом удавалось выкроить время для короткого сна, поэтому спали они необычайно крепко. Шао Гуанцин и Тань Чжицюэ, ведя за собой нескольких собратьев, лично патрулировали в ночной тьме, охраняя своих братьев и в то же время готовые в любой момент следить за обстановкой на городских стенах.
За стенами гремели крики сражения, а по эту сторону раздавалось лишь тяжелое дыхание и храп. Шао Гуанцин тихо прохаживался мимо братьев, стараясь не тревожить их сон и не запачкаться об их окровавленные одежды. Ночь была странной, и в голове Шао Гуанцина роились самые разные мысли: «Удастся ли победить? Возможно. Может быть, я своими глазами увижу, как Бай Цяньхун перережет себе горло. Но вполне вероятно, что через несколько шичэней я и сам буду лежать на поле боя рядом с этими братьями…» Подумав о смерти, Шао Гуанцин невольно переключился на другое — Цзы Юй. Она — дочь двух героев из Инчуаня, и они с ней — пара, созданная небесами, прекрасный ланцзюнь и красавица. Остается лишь надеяться, что война поскорее закончится, и тогда он непременно попросит а-де посвататься к ней… Но что если… что если он не доживет до этого времени? Шао Гуанцин вспомнил, как вчера Цзы Юй была с ним обворожительна и предупредительна… Эта женщина ясно дала понять, что стоит ему добыть висящую на груди а-де нефритовую подвеску в виде белой рыбы, и она будет принадлежать ему… Шао Гуанцин почувствовал, как жар ударил в голову, и украдкой взглянул на домик, где отдыхал Дуаньму Цзиндэ.
Набравшись смелости, Шао Гуанцин тихонько приоткрыл дверь. Дуаньму Цзиндэ спал глубоким сном, и его дыхание гремело подобно грому. «Не бойся. Не бойся. Если а-де проснется, скажу, что пришел засвидетельствовать почтение». Вспоминая соблазнительный облик Цзы Юй, Шао Гуанцин успокаивал себя, осторожно пробираясь внутрь боком. Сначала он замер, давая глазам привыкнуть к темноте, а затем на цыпочках подошел к кровати. Увидев, что Дуаньму Цзиндэ спит на спине, не подозревая о чьем-то присутствии, Шао Гуанцин невольно вздохнул: «А-де уже в таких летах, а всё лезет в эту мутную воду, когда другие воюют, право, тяжко старику». А мгновением позже подумал: «Хорошо, что а-де уже так стар, иначе кто знает, сколько пришлось бы ждать, пока до меня дойдет очередь стать главой школы?» Постояв и помедлив еще какое-то время, он наконец решился и протянул руку, чтобы снять нефритовую подвеску, висевшую на шее Дуаньму Цзиндэ.
Подвеска висела на груди Дуаньму Цзиндэ на красном шнурке. Сердце Шао Гуанцина трепетало, он медленно протянул дрожащую руку и почувствовал, что вот-вот ухватит край нефрита. Но именно в этот миг Дуаньму Цзиндэ, как нарочно, повернулся на правый бок. Шао Гуанцин, до смерти боясь разбудить а-де, поспешно отдернул руку, и подвеска с глухим звуком оказалась прижата телом старика. От этого движения отца Шао Гуанцин перепугался так, что едва не вскрикнул. Теперь, когда подвеска в виде белой рыбы была надежно скрыта под телом а-де, а он сам едва не коснулся плеча отца, его решимость окончательно испарилась. Шао Гуанцин на цыпочках, шаг за шагом, выбрался из комнаты в темноте и, лишь когда тихо прикрыл дверь, убедившись, что не разбудил Дуаньму Цзиндэ, пустился прочь со всех ног, словно спасая свою жизнь.
Когда Шао Гуанцин ушел, Дуаньму Цзиндэ снова всхрапнул и внезапно сел. Оказалось, он проснулся сразу же, как только Шао Гуанцин проскользнул в комнату. Сначала он подумал, что в дом пробрался лазутчик, чтобы лишить его жизни. Но по звукам казалось, что это всего лишь мелкий воришка. Однако вор, войдя, не стал сразу рыться в вещах. Дуаньму Цзиндэ, терзаемый сомнениями, незаметно приоткрыл глаза и обнаружил, что этот никчемный воришка — не кто иной, как его собственный любимый сын Шао Гуанцин.
Дуаньму Цзиндэ не понимал, зачем Шао Гуанцин прокрался к нему, и решил продолжать притворяться спящим — хотел посмотреть, что задумал этот нечестивый сын. Когда Шао Гуанцин протянул руку за подвеской, Дуаньму Цзиндэ хотел было вскочить и разразиться бранью, но передумал. Если он закричит, дицзы снаружи тут же ворвутся в комнату. Шао Гуанцин нарушил множество заповедей, и, прибавив к этому столь бесстыдное поведение, как бы он смог жить дальше? Несмотря на свою суровость, Дуаньму Цзиндэ питал к нему родительскую любовь2, потому и притворился, что переворачивается, чем и напугал сына.
— Нечестивый сын. Нечестивый сын, — шептал Дуаньму Цзиндэ, привалившись к стене. В памяти его всплыл маленький Шао Гуанцин. Он вспомнил, какие надежды возлагал на него, как, желая избавить сына от гордыни, велел ему взять фамилию матери, как постоянно наставлял его совершенствовать свой характер… От этих мыслей слезы потекли по лицу старика, и он сам не заметил, как его одежды стали мокрыми.
- Опасным, точно груда яиц (危如累卵, wēi rú lěi luǎn) — образное выражение, означающее крайне нестабильное и рискованное положение. ↩︎
- Родительскую любовь (舐犊之心, shì dú zhī xīn) — буквально «сердце, лижущее теленка», метафора глубокой и нежной привязанности родителей к детям. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
