— Наследник знатного рода царства Чу, племянник великого дацзянцзюня Сян Чжуана, сопротивлявшегося Цинь, — Сян Юй прибыл! — прокричал дицзы школы конфуцианства, объявлявший имена гостей.
Под этот выкрик Сян Юй вошел внутрь развалистой и совершенно непринужденной походкой. Многие из присутствующих, кто прошел через войну пятисоттысячных армий Цинь и Чу, один за другим поднялись, чтобы поприветствовать его.
— Кхе-кхе! — дицзы школы конфуцианства дважды кашлянул, словно желая привлечь внимание всех собравшихся, и выкрикнул еще громче: — Взирает на высокие горы и следует по великому пути1, наставляет бесчисленное множество людей, добродетелью укрывает восемь сторон света2 — глава учения школы конфуцианства, старец Дуаньму Цзиндэ, прибыл!
Дрожащей походкой, опираясь на руки десятка дицзы, в дверях показался старик. Лицо его было суровым и покрытым морщинами, словно он никогда в жизни не улыбался, а редкая козлиная бородка плотно прилегала к острому подбородку. Как и все дицзы школы конфуцианства, старец Дуаньму Цзиндэ был облачен в длинный белый халат, но лишь его пояс был перевязан простой серой веревкой, на которой висел деревянный меч, такой длинный, что он почти касался земли. Увидев, что старец Дуаньму Цзиндэ направляется к почетному месту, Гай Не и Чжао Наньян тут же встали. Оба почтительно произнесли:
— Старец Дуаньму, прошу вас, присаживайтесь.
Стоило им двоим подняться, как все остальные в комнате тоже встали, ожидая, когда старец Дуаньму Цзиндэ займет свое место.
Когда старец Дуаньму Цзиндэ уже собирался сесть, в тишине покоя внезапно раздалось отчетливое «Пфу!». Все присутствующие остолбенели. Люди обернулись на звук и увидели, что пока все стоят, в западной части длинного зала один здоровяк как ни в чем не бывало сидит и пьет чай. Заметив на себе взгляды, детина поспешно выпалил:
— Чего вы на меня уставились? Это не я смеялся. Это он!
Все посмотрели туда, куда он указывал. Рядом с ним так же важно сидел еще один человек с ехидной ухмылкой на лице. Эти двое были похожи как две капли воды, оба круглолицые, с густыми бровями, высокие и широкоплечие. Чжу Ци, чжаньмэнь секты Даньюй, сразу узнал в них братьев-близнецов из школы имен — Тань Булуна Ма Дашэна и Шодэтоу Ма Сяньсина, которые своими выходками будоражили пять озер, а спорами сотрясали три реки, заставляя людей по всему миру задыхаться от негодования. Чжу Ци, зная их нрав и желая по-доброму сгладить ситуацию, тут же притворился разгневанным и прикрикнул на второго брата:
— Ма Дашэн! Как ты смеешь вести себя столь дерзко?
— И что с того? Значит, вам можно говорить чепуху, а мне нельзя над этим посмеяться? — здоровяк с ехидной ухмылкой поднялся. Неизвестно, не понял ли он серьезности ситуации или просто не принял доброты Чжу Ци, но он продолжил: — Великий чжаньмэнь Чжу, не слишком ли вы властны? С чего это вы ни с того ни с сего ругаете моего брата?
Второй близнец с обиженным видом добавил:
— Вот именно. Это я — Ма Дашэн. А он — Ма Сяньсин. Смеялся Ма Сяньсин, а не Ма Дашэн.
Эта их напускная манера поддакивать друг другу заставила половину присутствующих невольно улыбнуться.
Ма Дашэн, видя, что люди вокруг посмеиваются, вошел в азарт. Он вскочил и, указывая на Ма Сяньсина, спросил:
— Брат, ты не смеялся, когда испражнялся, не смеялся, когда мочился, так почему же ты решил посмеяться именно тогда, когда вошел старец Дуаньму?
— Потому что, когда я испражняюсь, мне не смешно, и когда мочусь — тоже не смешно, а вот когда входит старец Дуаньму, мне становится очень даже весело, — с предельно искренним видом ответил Ма Сяньсин.
— Что ты сказал? — Тань Чжицюэ, четвертый дицзы школы конфуцианства, и без того был вспыльчив. Услышав в словах братьев оскорбление своего учителя, он побагровел, вены на его лбу вздулись, и, схватившись за рукоять меча, он бросился вперед. Почти все в зале до этого едва сдерживали хохот, но увидев, как Тань Чжицюэ вышел требовать ответа, сотня дицзы школы конфуцианства гневно нахмурилась, и остальные поспешили замолкнуть, понимая, что гнев толпы страшен.
В это время Чжао Наньян, сидевший на почетном месте рядом с Гай Не и известный в цзянху наравне с ним как «Гай на севере, Чжао на юге», почувствовал неладное. В этот раз он не только привел десятки дицзы своей школы Цинсяо, но и приложил все силы, чтобы собрать героев со всех сторон. Он не желал, чтобы славное собрание героев было испорчено братьями Ма Дашэном и Ма Сяньсином. Видя, что обстановка накаляется, Чжао Наньян подал знак стоявшему рядом Тяньину из Дунъоу, мол, придумай что-нибудь. Ян Сунь, Тяньин из Дунъоу, сразу понял намек и обратился к Ма Сяньсину:
— Брат Ма, твой поступок крайне неуместен. Нужно смотреть на обстановку и место, прежде чем говорить. Разве можно вести себя так своенравно? Я думаю, брату Ма лучше…
Но Ян Сунь не успел договорить, как Ма Сяньсин его перебил. Тот заявил с весьма убедительным видом:
— Ян-дагэ! Колокол вашей школы Цансун звучит очень громко. Особенно я, ваш младший брат, восхищаюсь вашим мастерством цингуна, в котором вам, Тяньину из Дунъоу, нет равных в улине, и почитаю вас как чжаньмэня школы Цансун.
Люди, слушая, как Ма Сяньсин рассыпается в похвалах, решили было, что он одумался, но он тут же с тем же напором продолжил:
— Но как бы ни был хорош ваш цингун и как бы ни гремело ваше имя, нужно ведь и рассудок иметь, верно? Если мне смешно, я, конечно, смеюсь. Это все равно что, если бы я захотел испортить воздух — неужели мне нужно смотреть на обстановку и место и насильно удерживать это в себе?
— Верно, верно. Воздух — его ведь не удержишь. И здесь то же самое, абсолютно то же самое. Брат, хорошо сказал! Я уже почти начал тобой восхищаться, — зацокал языком Ма Дашэн.
Тяньин из Дунъоу от слов этих братьев аж переменился в лице. Он лишь хмыкнул и сел обратно, не желая больше лезть в это гнилое дело.
Синь Цюйцзе по прозвищу «Сокрушающий яшму Куньлуня», старший чжаньмэнь школы Багуа, холодно промолвил:
— Мне же крайне любопытно, раз вы в один голос твердите, что вам смешно, чем же старец Дуаньму так не угодил вам обоим?
— О? А старик Синь дело говорит, — встрепенулся Ма Дашэн и спросил брата: — Брат, этот старец Дуаньму — чем же он нам обоим не угодил?
— Все просто, брат. Разве старец Дуаньму мог нам чем-то не угодить? — ответил Ма Сяньсин. — Просто когда он входил, его собственный дицзы выкрикнул, что пришел старец, чья «добродетель укрывает восемь сторон света». Он выкрикнул неправильно, вот я и посмеялся.
— И в чем же ошибка? — Ма Дашэн посмотрел на того самого дицзы, который объявлял имена и теперь стоял с открытым ртом. — Раз он ошибся, ты, брат, просто поправь его.
Ма Сяньсин кивнул и огляделся. Заметив, что люди хоть и злятся, но сгорая от любопытства ждут ответа, он самодовольно прочистил горло и, покачивая головой, произнес:
— Диди у входа только что сказал, что старец Дуаньму «добродетелью укрывает восемь сторон света», но этот сяо-диди, боюсь, хоть и первый в благонравии, да плох в счете, а потому и назвал «восемь сторон» вместо «семи».
Сказав это, Ма Сяньсин взглянул на едва не падающего в обморок дицзы и не забыл добавить: — Какая жалость, какая жалость.
- Взирать на высокие горы и следовать по великому пути (高山仰止，景行行止, gāoshān yǎng zhǐ, jǐngxíng xíng zhǐ) — образное выражение, означающее безграничное почтение к высокой добродетели и благородному поведению человека. ↩︎
- Добродетель укрывает восемь сторон света (德披八方, dé pī bāfāng) — идиома, означающая, что благое влияние и нравственная сила человека распространяются повсюду. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
