Три напева флейты терзают сердце, и чувства текут как вода1
После той истории Сяо Бэйчэню пришлось целых полмесяца залечивать раны.
В Военную школу он тоже не ходил, целыми днями оставался дома и отдыхал. История о том, как маршал Сяо вернулся и избил палкой своего Третьего сына, уже разнеслась по городу и, вероятно, стала в Военной школе настоящей «славной историей». Мо Вэйи и вся его шайка «псов и лисиц»2 теперь ни за что не осмеливались к нему приближаться и держались от него подальше.
Дома Сяо Бэйчэнь в основном сидел, читал книги и возился с птицами. Услышав, что Центральное правительство опасается маршала Сяо, правящего Цзянбэем, и пока лишь держит супругов Линь под стражей, не предпринимая против них новых шагов, он подумал, что теперь Линь Ханцзин будет не так тяжело, и немного успокоился.
Но управляющий резиденции маршала Сяо Ань непременно должен был подлить масла в огонь. Однажды он увидел, как Сяо Бэйчэнь лежит в саду в гамаке с закрытыми глазами, и заявил, что пришёл прочесть ему несколько стихотворных строк, чтобы развеять скуку. А затем принялся декламировать:
На тростниковой кровати, под бумажным пологом,
просыпаюсь после утреннего сна —
и не передать, как тоскливо мне.
Благовонный дым в нефритовой курильнице то гаснет, то тянется,
а курильница остывает;
лишь чувства мои — словно вода.Трижды звучит флейта,
и сердце цветка дикой сливы разбивается —
о, сколько же весенней тоски…
Сяо Бэйчэнь открыл глаза и увидел, как Сяо Ань подмигивает ему и усмехается. Всё поняв, он спрыгнул с гамака и тут же пнул управляющего:
— Ах ты, пёс! Жить надоело? Осмелился смеяться над своим Третьим господином? Где моя винтовка? Сейчас пристрелю!
Сяо Ань смиренно позволил ему себя пнуть, а затем рассмеялся:
— Ничтожный слуга разве осмелился бы смеяться над Третьим господином? Просто эта ваша любовная болезнь уже до самого костного мозга проникла — и впрямь трудно излечить. Но я могу дать Третьему господину один совет: каждый вечер прогуливайтесь у цветочной изгороди возле вторых ворот, и болезнь пройдёт.
Сяо Бэйчэнь снова улёгся в гамак и, глядя в безоблачное небо, после долгого молчания ответил:
— Не пойду. Отец как раз собирается отправить меня в русское военное училище. Разве у меня есть время думать обо всяких глупостях?
Прошёл ещё месяц, наступил июль, а в резиденции маршала цветы цвели пышнее прежнего. В тот день Сяо Бэйчэню стало до крайности скучно, и он без цели побрёл по дорожке, посыпанной мелким гравием. Так он незаметно дошёл до вторых ворот.
По обеим сторонам цветочных изгородей царило буйное цветение: красное, жёлтое, фиолетовое, белое, розовое, зелёное… Всё это пестрело перед глазами. Дальше стояли горшки с крупными пионами и бальзаминами. Среди этого моря ярких цветов особенно выделялся один горшок с белым, свежим и скромным жасмином.
Сяо Бэйчэнь остановился и сам не заметил, как задумался. Вдруг за воротами послышались лёгкие шаги, а затем раздался голос Четвёртой сестры Сяо Шуи:
— Ханцзин, давай попросим пожертвование только у Седьмой тётушки. Старшая и Вторая сёстры сами ничего решить не могут, за них всё решают мужья. А Седьмая тётушка больше всего любит заниматься благотворительностью.
— Всё-таки не стоит снова беспокоить Седьмую тётушку. В прошлый раз мы уже просили у неё денег для церковного приюта при школе. Я думаю, лучше продать книги, которыми мы обычно не пользуемся, за них можно выручить немалую сумму.
Её мягкий, тёплый голос разливался вокруг, словно лёгкие круги на поверхности воды. Её слова одно за другим достигали ушей Сяо Бэйчэня, и сердце его почему-то тоже становилось мягким и нежным, а на душе делалось необыкновенно легко.
Он обернулся и увидел, как Линь Ханцзин и Сяо Шуи, держась за руки, входят через вторые ворота. Его взгляд остановился только на Линь Ханцзин.
Четвёртая сестра заметила Сяо Бэйчэня, стоявшего у цветочной изгороди, высунула язык и с улыбкой сказала:
— Ой, Третий брат, уже поправился?
Сяо Бэйчэнь посмотрел на её ехидное лицо и поманил пальцем:
— А ну, иди сюда.
Сяо Шуи поняла, что он собирается припомнить ей недавнюю историю. Она махнула рукой Линь Ханцзин и сказала:
— Подожди меня. Если он начнёт меня бить, позови Седьмую тётушку.
Не дожидаясь ответа Ханцзин, она сама подбежала к Сяо Бэйчэню и по-прежнему с улыбкой спросила:
— Третий брат, ты что-то хотел?
Сяо Бэйчэнь искоса взглянул на неё:
— А ты умеешь притворяться. Если бы не твой длинный язык, разве мне пришлось бы терпеть эту порку? Выбирай сама: наказать тебя словом или делом?
— По-моему, не нужно ни словесного, ни телесного наказания. Если бы ты не получил тогда по заслугам, Ханцзин давно уже не было бы в нашем доме. Тебе бы меня благодарить, а ты ещё и наказать хочешь! Разве это справедливо?
Эти объяснения рассмешили Сяо Бэйчэня. Увидев, что он улыбается, Сяо Шуи смело протянула руку:
— Раз уж Третий брат улыбается, пожертвуй тогда двести юаней. Монахини в нашей школе говорят, что на юге случилось наводнение, и уговаривают всех внести деньги. Мы с Ханцзин тоже хотим поучаствовать.
Сяо Бэйчэнь знал, как обычно проходили школьные сборы: каждый жертвовал несколько юаней, а самые щедрые — десять или двадцать. А Четвёртая сестра сразу попросила двести, явно сочтя его подходящим источником денег и решив не мелочиться.
Он не стал её разоблачать, лишь слегка поднял глаза и посмотрел на Линь Ханцзин, стоявшую неподалёку:
— Хорошо. Пожертвую эти двести юаней за тебя и сестрицу Линь. Потом попрошу Го Шаолуня передать тебе деньги, и тогда вам не придётся каждый день приставать к Седьмой тётушке.
Сяо Шуи ещё шире улыбнулась и тут же подбежала к Линь Ханцзин сообщить хорошую новость. Но после нескольких слов Ханцзин на лице Четвёртой сестры появилось недовольство. Она покосилась на Сяо Бэйчэня и громко крикнула:
— Третий брат, Ханцзин говорит, что это всё равно будет твоим пожертвованием за меня. У неё есть свои деньги, и она не хочет тебя беспокоить!
Сяо Бэйчэнь слегка улыбнулся и направился к ним.
- «Три напева флейты терзают сердце, и чувства текут как вода» (笛声三弄，情怀如水 / dí shēng sān nòng, qínghuái rú shuǐ) — искусно пересобранная Лин Си комбинация из знаменитого классического стихотворения величайшей поэтессы эпохи Сун — Ли Цинчжао (李清照). Это её известная трагическая цы (стихотворение) под названием «Одинокий дикий гусь» («Гуянь эр» / 孤雁儿 /). В оригинале у Ли Цинчжао это звучит примерно так:
На тростниковой кровати, под бумажным пологом,
просыпаюсь после утреннего сна —
и не передать, как тоскливо мне.
Благовонный дым в нефритовой курильнице то гаснет, то тянется,
а курильница остывает;
лишь чувства мои — словно вода.
Трижды звучит флейта,
и сердце цветка дикой сливы разбивается —
о, сколько же весенней тоски…
Ли Цинчжао написала этот стих после смерти своего горячо любимого мужа Чжао Минчэна, когда она осталась совершенно одна на фоне рушащейся империи Сун. Она сидит в холодной комнате, её чувства замерли и остыли («как вода»), а за окном кто-то начинает играть на флейте мелодию «Три вариации на тему сливы», причиняя ей невыносимую боль воспоминаниями о былом счастье.
↩︎ - Шайка «псов и лисиц» (狐朋狗友 / hú péng gǒu yǒu) — это очень популярная китайская идиома, которая буквально переводится как «дружки-лисицы и приятели-собаки».
В русском языке это «собутыльники», «сомнительная компания», «непутёвые друзья» или «сброд». Лиса (狐) в китайской культуре ассоциируется с хитростью, лицемерием и корыстью. Собака (狗) часто используется для обозначения кого-то низкого статуса или недостойного поведения (в контексте ругательств). Вместе они описывают компанию людей, которые называют себя «друзьями», но на самом деле собираются вместе только ради выпивки, развлечений и кутежа. Как только у человека случается реальная беда, эти «друзья» мгновенно исчезают.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
