В глазах семьи Лунбу падение с повозки стало для «Агулы» сильным потрясением; он вновь сделался неразговорчивым и полюбил в одиночестве выкатываться в кресле-коляске к берегу Бэйхая1, чтобы подолгу смотреть на воду, либо безучастно замирая, либо засыпая.
Лишь по ночам Лу Чжо тихо выбирался из войлочного шатра, чтобы упражняться в боевых искусствах, возвращая телу былую мощь.
Два месяца спустя, ясным и ветреным утром, Лу Чжо, как обычно, выкатил кресло на берег Бэйхая.
Бао Я была доброй и отзывчивой сяогунян; побоявшись, что дядя Агула замерзнет, она принесла ему одеяло.
И тогда Бао Я с радостью заметила, что сегодня дядя Агула снова стал мягким и даже улыбался.
Бао Я присела рядом с креслом-коляской дяди Агулы и вместе с ним принялась разглядывать лазурную гладь Бэйхая.
Со стороны заснеженных гор прилетела пара беркутов, кружа над водами Бэйхая.
Лу Чжо посмотрел на парящих птиц и с улыбкой сказал Бао Я:
— Когда я был маленьким, то очень хотел превратиться в беркута, чтобы летать, куда пожелаю.
Бао Я, подперев подбородок ладонями, улыбнулась:
— Я тоже хочу стать беркутом. Хочу перелететь через снежные горы и посмотреть, что там, за ними.
Лу Чжо не смотрел на Бао Я, он обращался к беркутам:
— Прошлой ночью мне приснился сон. Будто прилетел беркут, чтобы забрать меня, превратил меня в птицу, и мы улетели вместе.
Бао Я, завороженная его рассказом, спросила, что же было дальше.
Лу Чжо улыбнулся:
— Мы летели и летели над бескрайними степями, пока я не вернулся туда, где жил в детстве…
Бао Я слушала очень внимательно.
Вдруг Лу Чжо умолк, коснулся горла и ласково сказал Бао Я:
— Я хочу пить. Бао Я, не могла бы ты принести мне чашу воды?
Бао Я, конечно же, согласилась.
Она весело побежала обратно и влетела в шатер. Отец и братья ушли пасти скот, а мать с невесткой шили зимнюю одежду на этот год. Наливая воду, Бао Я рассказала им, что дядя Агула снова улыбается. Услышав это, мать и невестка тоже заулыбались: всем хотелось, чтобы Агула стал хоть немного жизнерадостнее.
Вода была налита, и Бао Я, бережно держа большую чашу обеими руками, вышла из шатра, но на берегу Бэйхая вдали никого не было. Лишь знакомое кресло-коляска покачивалось на волнах.
Бао Я растерянно смотрела на это кресло. Прошло немало времени, прежде чем она, кажется, что-то поняла; чаша выпала из ее рук и с глухим стуком разбилась о землю.
Женщины поспешно выбежали наружу и, завидев в море кресло, одна в слезах прикрыла рот рукой, а другая громко закричала, призывая Лунбу и сыновей.
Вся семья бросилась на поиски: кто в воду, кто звать на помощь. Собрали всех сородичей, но так и не смогли найти в море тело Агулы.
Лунбу расспросил дочь о том, что говорил ей Агула перед исчезновением.
Обливаясь слезами, Бао Я пересказала слова дяди Агулы.
Сородичи слушали молча, и всем всё стало ясно: Агула был подобен беркуту с перебитыми крыльями. Он не смог вынести жизни в кресле и предпочел смерть.
Разбирая вещи, оставшиеся от Агулы, жена Лунбу нашла письмо, написанное на овечьей шкуре.
Слов в письме было немного. Агула благодарил всю семью и отдельно просил Бао Я не печалиться о нем: он уже превратился в небесного беркута, и если Бао Я увидит парящую в вышине птицу — значит, это он прилетел навестить ее.
С тяжелым сердцем семья Лунбу похоронила Агулу на опушке леса, у восточного берега Бэйхая; в могилу положили лишь его одежду.
Лу Чжо, укрывшись в лесной чаще, молча наблюдал за семьей Лунбу.
Глядя на Бао Я, которая, уткнувшись в грудь Лунбу, никак не могла унять рыданий, Лу Чжо почувствовал укол вины, но он был обязан уйти. Если бы тот закованный в кандалы человек, которого он встретил тогда, действительно оказался его отцом, Лу Чжо непременно забрал бы его с собой. В таком случае кэхань устроил бы погоню, и если бы Лу Чжо не «умер» заранее, он неминуемо подставил бы под удар всю семью Лунбу.
Теперь же калека Агула был мертв, и никто ничего не заподозрит.
Проведя в лесу еще месяц, Лу Чжо выследил проходящий мимо торговый караван племени уда и темной ветреной ночью увел двух добрых коней, вернувшись с ними в чащу.
Теперь у него были кони и запас вяленого мяса. Подготовив всё необходимое, глубокой ночью Лу Чжо бесшумно подобрался к ветхому шатру, стоявшему между двумя кочевьями.
Поскольку узник носил ножные кандалы и был сослан в этот суровый край, племя уда приставило к нему лишь одного хромого раненого воина для присмотра. Даже если бы пленник убил стражника, ключей у того всё равно не было. А беглеца в кандалах обнаружили бы очень быстро. Поэтому за последние двадцать лет узник и страж не мешали друг другу и жили мирно.
Стояла глубокая ветреная ночь, порывы ветра заглушали тихие, осторожные шаги. Хромой старик, укрывшись ватным одеялом, оглушительно храпел, когда человек в кандалах внезапно открыл глаза и перевел взгляд на вход в шатер.
Внутрь скользнула темная тень.
Прикованный цепями человек не шелохнулся.
Тень, судя по всему, уже определила, кто лежит на каждом из двух тюфяков, и, шагнув вперед, одним ударом отправила хромого старика в беспамятство.
Покончив с этим, тень зажгла стоящую на столе масляную лампу. Свет первым делом выхватил его облик: это был рослый, крепкий мужчина с распущенными волосами и густой бородой. Его лицо обветрилось и стало медово-желтым под солнцем, но в глубине внимательных фениксовых глаз таилась сдержанная сила. Узник, лежащий на постели с кандалами на ногах, выглядел почти так же: те же спутанные волосы, та же борода на всё лицо. Только первый был еще молод, а второй — уже надломлен годами.
- Бэйхай (北海, Běihǎi) — «Северное море», древнее китайское название озера Байкал. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
